Дэвид Вонг 
В этой книге полно пауков. Серьезно, чувак, не трогай ее

В финале Джон умрет – 2

Мастера ужасов – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42132966
«Д. Вонг. В этой книге полно пауков. Серьезно, чувак, не трогай ее»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-111434-3
Аннотация

Возможно, прямо сейчас в вашей голове живет большой невидимый паук. И это не метафора. Конечно, вы можете счесть мои слова паранойей. Но помните, такие мысли – первый симптом паразитической инфекции. Существо внутри вас специально стимулирует скептицизм, чтобы вы не побежали к доктору. Впрочем, лекарство от такой болезни имеет привкус бензопилы, так что паук все делает правильно. Вы не можете почувствовать его, ведь он контролирует ваши нервные окончания. Вы ничего не ощутите даже тогда, когда паук начнет размножаться. А он начнет. В этом не сомневайтесь. Джон и Дэвид по-прежнему живут в Неназываемом городе, где количество странностей на квадратный метр превышает любую норму. На этот раз им придётся иметь дело с нашествием зомби. Или монстров. Хотя нет, скорее с мозговыми паразитами. Или с пауками, которые могут залезть вам в голову. А возможно, с мировым заговором. Доверять нельзя никому, мир сошёл с ума, в городе – карантин, в стране – паранойя, и что остаётся делать? Только спасать всех, кого возможно.

Дэвид Вонг
В этой книге полно пауков. Серьезно, чувак, не трогай ее

David Wong
This Book Is Full Of Spiders. Seriously, Dude, Don’t Touch It

© 2012 by David Wong. All rights reserved
© Александр Вироховский, перевод, 2019
© Валерий Петелин, иллюстрация, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящение 
Карли, которая была лучше меня, хотя она всего лишь собака. 

Предупреждение 
Следующий отчет содержит откровенное описание монстров и обнаженного мужского тела 

Пролог

Ты замечал, что иногда, засыпая, чувствуешь нечто вроде рывка, типа ты проваливался, но в последний миг сам себя удержал? Тут нечего волноваться, обычно паразит корректирует хватку.
Похоже, мне следует кое-что объяснить, хоть это и займет время. А ты пообещай не психовать. Кстати о птичках – меня зовут Дэвид Вонг. Да, то самое имя на обложке. И если ты не знаешь, кто я такой, то лучше и быть не может. Значит, ты не читал первую часть этой истории, которая, откровенно говоря, выставляет меня не в лучшем свете. И, чувак, не бросайся читать ее. Будет лучше, если мы все начнем сначала. Ну, дай пять, незнакомец! Я очень рад, что у меня есть возможность убедить тебя, что я не засранец. Просто пропусти следующий параграф, лады?

* * *

А вот если ты знаешь, кто я такой, значит, ты читал предыдущую книгу, и я уже представляю, что ты думаешь. Ну что я могу сказать? Только одно: «Да пошел ты!» И хватит слать мне гневные электронные письма. И, пожалуйста, запомни, всю корреспонденцию о групповом судебном иске, поданном после публикации той книги, надо направлять в юридический отдел издательства, а не мне. И адрес ищите сами, вы, все вы, кучка жадных старперов.

* * *

Ну, а теперь я могу начать. Да, кстати, извиняюсь за грубость, ты же сам увидишь, что это мне несвойственно.

Эпипролог

Ну, дело было в этом чертовом городе прошлым летом. Мы с моим другом Джоном праздновали его день рождения. После полуночи нам стало совсем хорошо, мы еще раз выпили и поехали за город, чтобы взобраться на водонапорную башню и с нее поссать. Джон делает так последние двадцать лет, и если ты хоть что-то петришь в математике, то поймешь: это началось, когда ему было лишь пять, что больше говорит не о самом Джоне, а о его родителях. Тот год был особым, потому что старую башню уже сносили, а новую, более современную, еще не достроили, и, похоже, на новой вообще не собирались устанавливать платформу, с которой можно было бы поссать – мир больше не для мужиков.
В любом случае было два часа ночи и мы ссали с башни по очереди (а не одновременно, нас воспитали не волки). Наступила моя, и именно в тот самый необыкновенный момент, когда длинная струя мочи соединила меня с землей, я заметил вдали свет фар. И даже цепочку фар, на хайвее, где-то в четверти мили от кукурузного поля, где я ссал. Вполне достаточно, чтобы привлечь мое внимание, потому что это не самый загруженный участок хайвея, тем более на рассвете буднего дня. Когда же цепочка фар стала ближе, я разглядел, что это были черные военные машины.
– Это что… вторжение? – прищурился я. – Я слишком пьян, чтобы справиться с Красным Рассветом.
– Смотри на ту, – сказал Джон, стоявший за мной. – На последнюю…
Я тут же перестал ссать, потому что из меня не идет, когда со мной разговаривают. Отыскав взглядом последнюю пару фар, я заметил, как она лениво вильнула вперед и назад – значит, с грузовиком что-то случилось. Через секунду послышался слабый треск: машина поцеловалась с телефонным столбом.
Колонна же поехала дальше, не останавливаясь.
Я еще не успел застегнуть молнию, а Джон, несмотря на мои невнятные протесты, уже скатился вниз по отвесной лестнице, каким-то чудом ухитрившись не споткнуться и не сломать себе шею, и запрыгнул в мой старый ржавый «Форд Бронко». Я рванул за ним и едва успел залезть на пассажирское сидение, как мы понеслись к дороге мимо рядов кукурузы в режиме невидимости – фары Джон включить и не подумал.
Разбитый фургон (похожий на бронированные машины инкассаторов, хотя и без всяких знаков) мы нашли на обочине шоссе – его дымящийся радиатор выглядел так, как если бы его застукали в тот момент, когда он пытался сожрать деревянный столб. Мы были одни: остальные фургоны так и не вернулись проверить, что же произошло. Хотя тогда мне это не показалось странным – я был слишком пьян.
Мы осторожно приблизились к машине. Джон, наверно, хотел посмотреть, что случилось с водителем и подошел к передней правой двери. Он заглянул в окно, потом, дернув дверь, открыл ее и застыл столбом.
– Ну, что? – спросил я.
Джон не ответил.
Я нервно посмотрел на шоссе и опять спросил:
– Что там? Он мертв?
И опять никакого ответа.
Я подошел и неохотно посмотрел на сиденье водителя. И тоже застыл с отвисшей челюстью, глотая воздух вперемешку с парами от пролившегося антифриза. Сначала мне показалось, что на сиденье никого нет, и неудивительно – наверняка водителя как следует приложило, и он слинял. Но нет, там кто-то был. На месте водителя сидел пластиковый Солдат Джо, шесть дюймов в высоту. Он едва виднелся из-за плотно охватывавшего его ремня безопасности.
Какое-то время мы с Джоном просто стояли, пытаясь понять, что же видим; шарики в головах крутились слабо, с трудом пробиваясь сквозь толстый слой слизи от русской водки. Но даже совершенно трезвые, мы бы все равно ничего не поняли: водитель разбивает грузовик о столб, сажает на свое место куклу, пристегивает ее ремнем и потом делает ноги. Почему? Чтобы спасатели подумали, будто «История игрушек» – реальность?
Джон вытащил ключи из зажигания и закрыл дверь. Затем осмотрелся. Никого. Тогда он обошел машину, подошел к запертой задней двери без окна, постучал по ней кулаком и сказал:
– Эй, парни, вы в порядке? Похоже на то, что в результате аварии ваш водитель стал куклой.
Никакого ответа. Были бы мы потрезвее, то сообразили бы: если внутри этого мрачного броневоза без опознавательных знаков сидят люди, то, скорее всего, с автоматами, и, выскочив наружу, они вместо благодарности выбьют из нас пыль ногами. Но мы не сообразили, и Джон начал перебирать ключи на связке. После дюжины неуклюжих попыток он наконец нашел нужный и медленно открыл дверь.
Никого.
На полу стоял контейнер. Защитного, оливково-зеленого цвета, размером с ящик для инструментов или коробку для ланча того, кому вечно не терпится на работу. Сверху самая обыкновенная ручка. Бока ребристые, что сразу наводило на мысль о чем-то очень твердом или броне. И никакой задвижки или замка, даже ломиком не подцепишь. Лишь на передней стенке желтые, как будто сделанные по трафарету, отметки, похожие на египетские иероглифы.
Джон забрался в кузов и взялся за ручку контейнера. Я неуклюже залез за ним, по дороге крепко приложившись подбородком о бампер, и прошептал:
– Джон! Не надо! Брось его!
И тут я заметил, что мы не одни. Загадочный ящик стерегли еще шесть Солдат Джо с пластиковыми штурмовыми винтовками. На них были крошечные черные костюмы, на лицах – маски. Скорее парни Кобры, чем Солдаты Джо.
Джон схватил ящик и спрыгнул с ним в ночь, не обращая внимания на мои сбивчивые просьбы бросить его ко всем чертям.

* * *

Если ты спросишь себя, что именно Джон надеялся найти в грузовике, твоя первая догадка – чертову кучу денег. Но мы не преступники, и, если бы обнаружили кучку белых коробок с нарисованным на них значком доллара, то закрыли бы кузов и вызвали копов. Нет, ответ посложнее.
Джон не знал, что можно найти в грузовике, поэтому и открыл дверь. В мире существует два вида людей; первые, видя замки и предупреждающие надписи, говорят себе: «Если они все закрыли, значит, тут опасно, и это не мое дело». Но вторые говорят совсем другое: «Если они так хотят сохранить секрет, значит, стоит на него посмотреть». Таков Джон. И на самом деле это единственная причина, почему он до сих пор не свалил из нашего ненормального города. Если ты не понимаешь, что означает «ненормальный» – я говорю не об уровне безработицы. Например, это происшествие с грузовиками – вовсе не первый подобный случай.
Шесть столетий назад, еще до Колумба, местные индейцы назвали эту область словом, которое на наш язык переводится как «Зев Тьмы». Позже сюда заявились ирокезы, без объяснения причин вырезали местные племена до последнего мужчины, женщины и ребенка и переименовали область. Теперь она стала называться «Серьезно, трахни это Место». В 1673 году эту область исследовал француз Жак Маркетт и отметил ее на своей карте грубым рисунком, изображающим большой черный член, торчащий из задницы Сатаны.
В 1881 году взрывом на угольной шахте завалило группу горняков. Когда приехали спасатели, они обнаружили прямо перед разрушенным входом парнишку, самого молодого из них. Весь покрытый угольной пылью, он сидел на куче битого камня и, увидев спасателей, приветствовал их буквально такими словами: «Не откапывайте. Эти ребята сами себя взорвали. Зарыли то, что откопали, чтобы не вышло наружу. Так что, парни, оставьте все как есть. А теперь, видите эту кирку? Буду очень признателен, если кто-нибудь из вас возьмет ее и пробьет в моем черепе шахту, как нашу. И выдолбит из головы этот чертов голубой глаз, который смотрит на меня изнутри».
С тех пор дела здесь стали только хуже.
В этом городе в темный переулок заходят трое, а с другого конца выходят только двое, причем они даже не помнят о третьем. И поползли слухи, что год назад привезли в больницу пятилетнего малыша удалить опухоль на мозге, а когда хирург вскрыл череп, «опухоль» – клубок молотящих по воздуху щупалец – выпрыгнула наружу, бросилась на врача и залезла ему в глазницу. Спустя две минуты он с двумя медсестрами мертвыми лежали на полу операционной, а их черепа изнутри были начисто выскоблены.
Я сказал «поползли слухи», так как моментально появились люди в костюмах, сверкавшие ну очень официально выглядевшими удостоверениями, и забрали тела. А на следующий день газета написала, что хирург и медсестры погибли от взрыва кислородного баллона.
Но мы-то с Джоном знаем правду. Да, знаем, потому что были там. Как обычно. Сюда даже туристы приезжают, потому что слышали, будто в нашем городе «появляются призраки». Чушь собачья. Слово «призраки» здесь не подходит. «Зараженный город» – так будет лучше. И мы с Джоном превратили всю эту хрень в хобби, примерно так же, как особенно симпатичный зек превращает в хобби «не дать себя изнасиловать». Боже, какая ужасная аналогия! Прошу прощения. Это просто инстинкт самосохранения. Мы не выбирали, но у нас есть таланты, мы как новенький в камере, со стройной фигурой, отсутствием волос на теле, он еще сзади очень похож на женщину и с невероятно реалистичными татуировками сисек на спине. И вроде бы у него нет желания трогать людей за член, но все время как-то так получается, хоть он и бешено отбивается. Боже, я все еще треплюсь об этом? (Джон, пожалуйста, сотри этот абзац, прежде чем его увидит издатель).
В любом случае именно поэтому Джон заглянул внутрь грузовика и взял контейнер, хотя мы оба знали, что его содержимое может быть бесполезным, ядовитым или радиоактивным, а то и во всех трех ипостасях сразу. Потом мы действительно его открыли и узнали, что внутри, так как они ненадежно защитили эту штуку. Но пусть та история немного подождет. О, и если ты думаешь, будто грузовик по чистой случайности навернулся именно тогда и в том месте, где мы с Джоном счастливо ссали в честь его дня рождения, то не волнуйся. Все не так. Со временем поймешь. Или не поймешь.
А пока давай перемотаем вперед, на 3 ноября, когда…

Книга первая

48 часов до Эпидемии 

– Я не псих, – с бешенством заявил я назначенному мне судом врачу.
Он, похоже, устал от нашего разговора. Вот почему я и вел себя как псих, хотел произвести на него впечатление. А может, он выбрал такую тактику. «Не сказать ли ему, – подумал я, – что я единственный на Земле, кто может видеть весь его скелет?»
Или что-нибудь еще, в таком же духе. Но тут врач, чье имя я уже забыл, спросил:
– Значит, вы считаете, что должны убедить меня в том, что не сошли с ума?
– Ну… вы же знаете, я сюда не стремился.
– То есть вы не считаете, что нуждаетесь в лечении.
– Я понимаю, почему судья так решил. Все лучше, чем за решеткой.
Он кивнул. Я решил, что это намек: надо говорить дальше. Черт побери, похоже, психиатрия – очень легкое дело.
– Пару месяцев назад, по пьяни, я выстрелил из арбалета в разносчика пиццы, – сказал я.
Молчание. Врач не ответил. Ему пошел шестой десяток, но выглядел он так, будто мог уделать меня в баскетбол, хотя я вдвое моложе. Его седые волосы были подстрижены как у Джорджа Клуни в 90-е. Такой вот тип парня, жизнь которого идет именно так, как он и ожидал. Держу пари, он никогда не стрелял в разносчиков пиццы из арбалета.
– Ну хорошо, – сказал я, – я не был пьян. Так, бутылка пива. Но мне показалось, что парень угрожает мне и моей подружке, Эми. Чистое недоразумение.
– А он сказал, что вы назвали его монстром.
– Было темно.
– Соседи слышали, как вы орали на него, я цитирую полицейский отчет: «Возвращайся в ад, ты, дьявольская тварь, и скажи Корроку, что у меня еще много стрел для таких, как ты».
– Ну… эта фраза вырвана из контекста.
– Значит, вы верите в монстров.
– Нет. Конечно, нет. Это… это была метафора или что-то еще в таком роде.
На столе красовалась табличка: доктор Боб Теннет. А рядом кукла – фигурка игрока бейсбольной команды «Сент-Луис Кардиналс». Я оглядел кабинет врача и заметил, что на окне все еще оставалась гирлянда с последнего Хэллоуина, на которой висел картонный фонарь из тыквы с мультяшным пауком, вылезающим из ее рта. На полке за его спиной стояло всего пять книг, и я еще подумал: «Вот смехота. У меня и то больше, а я не доктор». Только потом я сообразил, что все они им же и написаны. У книг были длинные названия вроде «Беснующиеся толпы: расшифровка динамики групповой паранойи» и «Человек умен, народ глуп: анализ массовой истерии и группового мышления». Похоже, врач – специалист мирового уровня, занимающийся вопросом, почему люди верят во всякие глупости. И должен ли я быть польщен или оскорблен тем, что меня направили к нему?
– Вы же понимаете, – сказал врач, – что суд направил вас ко мне не потому, что вы верите в монстров.
– Да, они хотят быть уверены, что я не буду стрелять из арбалета по всем подряд.
Он засмеялся, и меня это удивило. Никогда не думал, что этим ребятам разрешено смеяться.
– Они хотят быть уверены, что вы не опасны ни для себя самого, ни для окружающих. И хотя я знаю, что это нелогично, но процесс пойдет намного легче, если вы не будете смотреть на него как на тест, который должны пройти.
– Но если бы я подстрелил кого-нибудь из-за девушки или украденного ящика пива, меня бы здесь не было. Я здесь только из-за монстров. Из-за того, кем являюсь.
– Хотите рассказать о том, во что верите?
Я пожал плечами.
– Вы сами знаете истории, которые ходят по городу. Люди исчезают, без следа. Даже копы исчезают. Но я знаю, где кончается реальность и начинается фантастика. Я работаю, у меня есть подружка, я приношу пользу обществу. Ну, я имею в виду, что, если вы добавите то, что я принес обществу, и вычтите то, что взял от него, общество останется при своих. И я не сумасшедший. Да, я знаю, любой может так сказать. Но сумасшедшие, они не могут прикидываться нормальными, верно? Если ты сумасшедший, то не можешь отличить безумные идеи от нормальных. Так что нет, я не верю, что мир полон монстрами, замаскированными под людей, или призраками, или людьми, сделанными из теней. И я не верю, что этот город – завывающая оргия ночных кошмаров. Я полностью осознаю, что только душевно больные люди верят во все это. Поэтому я в монстров не верю.
Бум. Сеанс терапии кончился.
Доктор Теннет ничего не сказал. Черт с ним. Я могу сидеть так вечно. У меня талант – сидеть и ничего не говорить.
– Только, – сказал я где-то через минуту, – только… для ясности. Все, что сказано в этой комнате, за ее стены не выйдет, да?
– Да, если я поверю, что вы больше не будете совершать преступлений.
– Могу я вам кое-что показать? На моем мобильнике? Видеоклип. Я его сам записал.
– Если это для вас важно.
Я вытащил телефон, порылся в меню, пока не нашел тридцатисекундный клип, записанный месяц назад, и поднял мобильник так, чтобы врач увидел.
Дело было ночью, недалеко от моего дома. Ларек по продаже буррито, открытый круглые сутки. Снаружи стояли полинялый стол для пикников, ржавый ящик для мусора на пятьдесят пять галлонов и белая доска с ценами, накарябанными стираемым фломастером. Без сомнения лучшее буррито, которое можно было найти в окрестности шести кварталов от моего дома в четыре утра.
Весьма нечеткие кадры (камера моего телефона чертовски плохо работает при малом свете) выхватили фары появившегося черного джипа. Из него вышел юный азиат в рубашке и галстуке. Он кивнул парню у прилавка, осторожно обошел крошечный оранжевый ларек, приблизился к узкой задней двери, открыл ее и скрылся внутри.
Через десять секунд камера, качаясь, поплыла к двери. В кадре показалась рука – моя! – и открыла дверь. Внутри оказались всякие картонные ящики с этикетками, вроде БОЛЬШИЕ КРЫШКИ и МЕД. БУМАЖНЫЕ МЕШКИ-БЕЛЫЕ, вместе с метлой, шваброй и ведром.
Азиат исчез. И не было видно никакого выхода.
Клип закончился.
– Вы видели это, верно? – спросил я. – Парень вошел внутрь, но не вышел. Внутри, в ларьке, его нет. Исчез. Испарился.
– И вы считаете, тут кроется что-то сверхъестественное.
– С тех пор я не раз видел этого парнишку. В городе. Это же не какой-то Бермудский треугольник, заглатывающий невинных прохожих. Человек заходит специально. А выходит в совсем другом месте. И я знал, что он придет, он делает то же самое каждую ночь в одно и то же время.
– И вы считаете, что там есть секретный проход или что-то в этом духе.
– Не физический. Никакого люка в полу, мы проверили. Нет, это как… червоточина или портал. Не знаю. Но это не важно. Дело не в том, что в этом буррито есть э… магическая дверь, или что она там такое, а дело в том, что парень о ней знает и знает, как ею пользоваться. И в городе таких людей полно.
– И вы считаете, что они опасны.
– О, Господи Иисусе, я не собираюсь стрелять в него из арбалета. Но почему вас это не впечатляет?
– Для вас важно, чтобы я поверил вам.
Только сейчас я сообразил, что он строит все свои вопросы как утверждения. Нет ли в «Алисе в Стране Чудес» персонажа, который так делает? И Алиса вроде дала ему по морде.
– Хорошо. Я мог подделать видео. У вас есть выбор так полагать. Но, черт побери, если бы у меня был такой выбор, вроде как я мог бы купить его у вас, я бы заплатил всем, чем угодно. Если вы скажите мне, что можете покопаться у меня в мозгу и заставить меня не верить во все это, а в обмен я буду должен разрешить вам, скажем, выстрелить мне в яйца из травматической винтовки, используемой для подавления массовых беспорядков, я бы подписался прямо сейчас. Но не прокатит.
– Наверно, вы очень разочарованы.
Я фыркнул и поглядел на пол между коленями. На ковре обнаружилось выцветшее коричневое пятно, и я спросил себя, неужели какой-то пациент обосрался прямо на приеме. Я запустил руки в волосы и почувствовал, как пальцы сжимают и крутят их, боль пронзила кожу.
«Хватит, перестань».
– Я вижу, – сказал он, – что вас это очень расстраивает. Если хотите, мы можем сменить тему.
Я заставил себя сесть прямо и глубоко вздохнул.
– Нет. Ведь мы здесь именно для того, чтобы поговорить об этом, верно?
Он пожал плечами.
– Я думаю, что это для вас важно.
Да, примерно так, как для слизня важна соль.
– Вам решать, – сказал он.
Я вздохнул, несколько ударов сердца собирался с мыслями и начал:
– Однажды, рано утром, я собирался на работу. Я пошел в ванну и…

* * *

…повернул кран душа, но вода остановилась в воздухе.
Я не хочу сказать, что вода повисла там, застыв во времени. Вот это было бы сумасшествием. Нет, струя нормально текла, но в двенадцати дюймах от лейки расширялась и расплескивалась, как если бы натыкалась на препятствие. Как будто кто-то держал под потоком невидимую руку, чтобы проверить температуру воды.
Я стоял голый перед кабинкой душа и щурился, ничего не понимая. И в нормальных обстоятельствах я не самый умный парень на свете, но в 6 утра IQ моего мозга не больше 65. Сначала мелькнула смутная мысль, что сломался водопровод. Я глупо смотрел на водяной зонтик, пытаясь подавить импульс протянуть руку и коснуться места, через которое вода не могла пройти. Затем в голове медленно запузырился страх, волоски на спине встали дыбом. Я посмотрел вниз и мигнул, словно надеясь найти записку с объяснениями, приклеенную к моим лобковым волосам. Не нашел.
Потом услышал, как шум от падающей на плитки пола воды изменился. Я опять посмотрел на нее и увидел, что дальняя от меня часть струи медленно становится нормальной: препятствие, которого до того вода изящно огибала, из нее выходит. И только когда поток стал абсолютно нормальным, до меня дошло, что эта невидимая штука, мешавшая течь воде, направляется ко мне.
Я отскочил так быстро, что, как мне показалось, полуоткрытая занавеска душа колыхнулась от порыва, поднятого моим прыжком. Но я ошибся, потому что прошла пара секунд, а занавеска так и не опустилась. Так и осталась выгнутой, что-то невидимое уткнулось в нее. Я прижался спиной к стене, чувствуя как в меня впилась вешалка для полотенец. Наконец занавеска выпрямилась, и в ванной не осталось ничего, кроме напоминающего помехи шума падающей на плитку воды. Какое-то время я стоял не двигаясь, сердце билось так сильно, что у меня закружилась голова. Потом медленно протянул руку к занавеске через то место, по которому прошла невидимая штука…
Ничего.
Тогда я решил забыть о душе. Выключил воду, повернулся к двери и…
И что-то увидел. Или почти увидел, краешком глаза. Темная фигура юркнула через дверь и скрылась из виду. Вроде как тень без человека.
Я видел ее не больше доли секунды, но я ее видел , и она впечаталась в мой мозг. Черная, по форме – человек, но потом ставшая бесформенной, как капля пищевого красителя, растворяющаяся в воде.
И я уже видел такое раньше.

* * *

– Мне кажется, я увидел там что-то. Не знаю точно. Возможно, ничего.
Я сгорбился на стуле и скрестил руки.
– Это и есть причина вашей тревоги. Вы верите во все это и знаете, что не можете никому об этом рассказать – вас тут же уволят.
Я посмотрел в окно, на мой «Бронко», ржавевший на парковке; металл тосковал по земле, из которой вышел. Там ему жилось лучше.
– Кто платит за эти сеансы? – спросил я.
– Вы. Но у нас скользящая шкала.
– Потрясающе.
Врач на мгновение задумался, потом сказал:
– Вам будет легче, если я скажу, что верю в чудовищ?
– Мне? Быть может, но не тем людям, которые выдают психиатрические лицензии.
– Я расскажу вам одну историю. Я знаю, что из-за вашего… хобби люди обращаются к вам, верно? И говорят, что у них дома живут призраки или демоны.
– Иногда.
– И, как я предполагаю, если вы приезжаете и говорите им, что причина их волнений самая обычная, не сверхъестественная, они не очень-то успокаиваются. Верно? То есть они хотят, чтобы на их чердаке шумел призрак, а не белка, застрявшая в дымоходе.
– Да, мне кажется.
– Так что, как видите, страх – просто проявление неуверенности. Больше всего на свете люди хотят быть правыми. Даже если речь идет о их собственной смерти. Если мы верим, что за следующим углом прячутся монстры, готовые растерзать нас на части, мы всегда предпочитаем быть правыми относительно этих монстров, чем ошибаться в глазах других и выглядеть дураками.
Я не ответил. Потом поглядел вокруг, в поисках часов. У него их не было, вот ублюдок.
– Итак, несколько лет назад, когда я был на конференции в Европе, мне позвонила жена и стала настойчиво утверждать, что стены нашей прачечной пульсируют. Она использовала именно это слово. Пульсируют, словно живые. Она описала жужжание, энергию, которую чувствовала, входя в комнату. Я предположил, что дело в проводке. И тут она… ну, давайте скажем, очень разволновалась. Спустя три дня, когда я уже собирался возвращаться, она позвонила опять и сказала, что стало еще хуже. От стены исходит отчетливое жужжание. Она не может спать. Она слышит его, как только входит в дом. Она чувствует вибрацию, как если бы что-то сверхъестественное готово ворваться в наш мир. Итак, на следующий день я прилетел домой и нашел ее очень расстроенной. И сразу понял, почему мое предположение о проводке оскорбило ее – это был звук чего-то живого. И очень большого. Итак, хотя я очень устал и буквально валился с ног, пришлось пойти в гараж, взять инструменты и снять наружную обшивку. Угадайте, что я там нашел.
Я не ответил.
– Угадайте!
– Не уверен, что хочу знать.
– Пчел. Они устроили в стене настоящий улей, протянувшийся от пола до потолка. Десятки тысяч пчел.
Его лицо светилось, пока он рассказывал этот занятный анекдот. Почему нет? Он получает за это деньги.
– Итак, я надел шляпу, обмотал лицо шарфом жены и полил улей отравой. Я убил тысячи пчел. И только позже сообразил, что пчелы – очень ценные, и местный пасечник с удовольствием пришел бы и забрал улей без всякой платы. И даже наоборот: он бы заплатил мне, если бы я не убил так много пчел с самого начала.
– Хмм.
– Вы понимаете?
– Да, ваша жена думала, что это чудовище. А оказалось, что обыкновенные пчелы. Итак, моя маленькая проблемка – просто пчелы. Это все пчелы. Не о чем беспокоиться.
– Боюсь, вы неправильно поняли. В тот день очень могущественный и очень опасный монстр стал реальным. Просто спросите пчел .

36 часов до Эпидемии 

– Ты видишь меня? – спросил я.
– Ага, – ответила веснушчатая рыжая голова на моем лэптопе. Эми Салливан заплела волосы в косички, которые я любил, и надела огромную издевательскую футболку с плохо нарисованными орлом и американским флагом, которую я ненавидел. На ней она казалась палаткой.
– Как прошел сеанс? – спросила она.
– Господи, Эми. Не начинай разговор со своим другом с того, как прошло назначенное судом лечение. Спроси чего-нибудь попроще.
– О, извини.
– Больная тема.
– Хорошо, забудь.
– Ты вернешься домой на День Благодарения? – спросил я.
– Ага. А ты что, скучаешь по мне?
– Сама знаешь, без тебя у меня все валится из рук.
После еще одного удара сердца и глотка чая она сказала:
– С тобой все в порядке? Не только лечение, но… все?
– Э… твоей соседки по комнате нет, верно?
– Да.
– Отлично. Да, все в порядке. Все тихо.
– Той ночью я жутко перепугалась, – тихо сказала она.
– Да, еще бы.
– Уже давно ничего такого не происходило…
– Знаю.
– Если опять что-нибудь произойдет…
– Тогда я опять выстрелю из арбалета. Я тебе говорил.
– А твоему врачу?
– Эми, ты слишком проницательная.
– Нет, просто любопытная.
– Как я умудрился найти девчонку, которая умеет общаться еще хуже, чем я?
Она еще раз отпила из чашки, которую достала из-за камеры. Чашку она поддерживала левым запястьем. То есть обрубком того, что было ее левой кистью. Еще подростком, до того как мы познакомились, она попала в аварию, потеряла левую кисть и родителей, зато приобрела хронические боли и титановый штырь в спине. От протеза кисти она отказалась: решила, что он «гадкий». Но, по-моему, с титановой спиной и рукой робота она бы стала киборгом процентов на десять – эта мысль меня дико возбуждала.
Мы с Эми «познакомились» в старших классах школы для детей с психическими отклонениями. На самом деле «отклонений» не было ни у нее, ни у меня, но Эми плохо реагировала на обезболивающие и однажды укусила учителя, а я вообще попал туда по недоразумению: один хулиган постоянно избивал меня, пока я не взорвался и не выколол ему глаза – сам знаешь, какие бывают дети. Так что наш волшебный роман начался с того, что пять лет мы вообще друг на друга не обращали внимания. Я знал ее лишь под грубым прозвищем, которое ей дал какой-то придурок. Потом однажды нас с Джоном попросили расследовать ее исчезновение. Не бог весть какая задача, через два дня мы уже знали об этом все (ее похитили монстры).
– И как он выглядит, этот психиатр? – спросила Эми, перестав пить чай.
– В точности как в кино. Они вовлекают тебя в разговор и ждут, когда ты объявишь, что к тебе являлся бог.
Я еще немного подумал и добавил:
– И психиатр – это она, а не он. Около двадцати двух лет. Грудастая. И постоянно намекает на секс. Например, сказала, что мне требуется «мануальное» лечение и тут же схватила меня за промежность. Потом мы немного повалялись на столе, но время приема истекло. – Я пожал плечами. – В точности как в кино. Анальный Доктор VI.
Она вздохнула и хлебнула чаю.
– Похоже, ты не очень-то по мне скучаешь.
– Погоди… мы вроде не договаривались не иметь секс с другими людьми, Эми. Извини, но ты никогда ничего такого мне не говорила.
Она не ответила и не рассмеялась, и я сказал:
– Брось, ты же знаешь, что если один из нас захочет с кем-нибудь переспать, тебе это сделать легче, чем мне. Я – сбрендивший парень, который видит демонов и стреляет в разносчиков пиццы. Ты – прелестная девушка с рыжими волосами. Ты можешь заявиться в мужскую общагу и сказать: «Я женщина и хочу секса», и тут же двадцать парней выстроятся в ряд с розами и всеми причиндалами. Мне же придется как следует поработать.
– Почему парни всегда так говорят? Для девушки это так же сложно.
– Это просто смешно. Каждый бар полон парней, отчаявшихся перепихнуться, и девушек, отчаявшихся отказывать всем возбужденным самцам. Это биология, так устроен мир. Девушкам легче.
– Это невероятная глупость. Гетеросексуальный секс требует одного мужчину и одну женщину. Это означает, что мужчины и женщины имеют ровно столько же секса. А также означает равное число шлюх и отчаявшихся людей по обе стороны.
– Это… это не может быть верным.
Она пожала плечами:
– Посчитай сам.
– И да, кстати, я скучаю по тебе.
– Я знаю.
– И мне никто не портит фильмы.
Эми обладала сверхъестественной способностью найти в фильме недостаток, из-за которого весь просмотр летел к чертям. В один из уикендов, во время марафона по Джорджу Лукасу, она заметила, что если бы Индиана Джонс просто остался дома и всадники Утраченного Ковчега последовали его примеру, то нацисты открыли бы ковчег и испарились. Потом мы смотрели «Империя наносит ответный удар», она остановила кино, когда Люк оказался на «Икс-винге», и заявила, что истребитель никак не мог называться «Икс-винг», даже если по форме он и напоминает букву Икс: древняя человеческая раса в далекой галактике, построившая корабль, никогда не видела эту английскую букву. Бог мой, с моих слов она получается совершенной стервой.
– Как учеба? – спросил я, вернувшись к окну веб-камеры. – Тебя уже научили делать компьютерные вирусы? У меня есть люди, которым я хочу заслать пару штук.
– Если под «вирусом» ты имеешь в виду программу, которая, в случае выполнения, вешает всю операционную систему, тогда все, что я написала, можно таким и считать. О, ты знаешь, что можно было взломать систему телефона при помощи свистка из коробки с кукурузными хлопьями?
– Ух, это похоже на сленг хакеров или…
– Нет, в семидесятые годы все делалось по звукам: различные частоты говорили телефонной системе, как обрабатывать звонок и все такое. И один хакер по имени Джон Дрейпер обнаружил, что маленький пластиковый свисток, который клали в коробку с кукурузными хлопьями, имеет ту самую частоту и тон, которые телефонная система использует для определения стоимости звонка. И два года он бесплатно звонил в другие города, просто дуя в свисток во время набора номера.
– Вот это да, я должен попробовать. Ты только посмотри, что можно узнать в этих колледжах.
– Ну, с тех пор телефонная система очень изменилась.
– О.
Какое-то время мы сидели молча, а потом она сказала:
– Дай мне секунду, я пытаюсь придумать способ вернуть наш разговор к твоему лечению.
– Я люблю тебя, – сказал я.
– Я знаю, – ответила она.
– На самом деле завтра групповой сеанс. Наверное, надо сначала сходить на эпиляцию.
– Фу, как грубо.
– Извини.
– Хотя я не должна так говорить, потому что сама сижу перед веб-камерой без трусов.
– Ого, на самом деле?
– Хочешь посмотреть?
– Да. Да, хочу!

30 часов до Эпидемии 

В тропических лесах Южной Америки живет паук, Птицеед-Голиаф, размером с обеденную тарелку и длиной в фут, если считать с ногами. Однако те, кто его видел, зовут его «Чертов Паук Птицеед-Голиаф».
По большей части он ест насекомых и мышей, но его все равно зовут птицеедом, потому что он сможет съесть птицу, а это – самое главное, что нужно о нем знать. Если такая штука пробежит по твоему шкафу или выползет из тарелки с супом, любой тебе скажет, первым делом: «Смотри, чувак, он сможет съесть чертову птицу».
Не знаю, как они ловят птиц. Но я точно знаю, что Чертов Паук Птицеед-Голиаф не умеет летать, иначе его называли бы по-другому. Мы бы величали его «сэр», потому что он стал бы главным видом на планете. Никто из нас не вышел бы из дому, пока Чертов Паук Птицеед-Голиаф не сказал бы, что все путем.
Я сам видел одного из них в зоопарке, когда учился в школе. Тогда мне было пятнадцать и все лицо покрывали угри, каждый день становившиеся все жирнее и жирнее. Разинув рот, я глядел на это чудовище, ползавшее по стеклянной стенке своей клетки. Большое, с две моих ладони. Парни вокруг хихикали и толкали друг друга, а какая-то девчонка за моей спиной визжала. Но я, я не издал ни звука. Не сумел. Между мной и этой тварью не было ничего, кроме стеклянной стенки. И еще несколько месяцев спустя по ночам я заглядывал в темные уголки спальни, боясь увидеть, как из-за стопки комиксов и журналов видеоигр высовываются волосатые лапы толщиной с палец. Я представлял себе – нет, ожидал, – как нахожу паутину, толстую, как леска в шкафу, усеянную связками наполовину съеденных воробьев. Или маленькие паучьи какашки с кусочками перьев, брошенные в мои ботинки. Или кучки розовых яичек с пауками-младенцами размером с мяч для гольфа. И даже сейчас, десять лет спустя, когда мне уже двадцать пять, я все еще вечерами, прежде чем лечь в постель, роюсь между простынями – часть моего подсознания все еще высматривает гигантского паука, таящегося в тени.
Я рассказал об этом потому, что Голиаф был первым, кто пришел мне в голову, когда на следующее утро я проснулся, так как в моей кровати что-то было и это что-то укусило меня за ногу.

* * *

Я почувствовал, как меня щипают за щиколотку, как будто в нее вонзили иголки. Чертов Паук Птицеед-Голиаф выпрыгнул из тумана моего сна, когда я сбросил с себя одеяло.
Темнота. Света не было. Часов не было. Ничего не было.
Я сел и, прищурясь, посмотрел на ногу. Движение по простыням. Я спустил ногу на пол и почувствовал, что к моей щиколотке прилепилась какая-то тварь, тяжелая, как банка пива.
Меня охватила паника. Выругавшись и вдохнув холодный воздух темной спальни, я махнул ногой, пытаясь сбросить маленькое кусачее черт-знает-что. Тварь полетела через комнату, попав в полосу лунного света, пробивавшегося через жалюзи, и на мгновение я увидел суставчатые лапы – очень много лап! – и хвост. Бронированный панцирь, как у омара. Длиной с ботинок. Черная.
И ее зовут…
Тварь, которую мой запаниковавший рассудок назвал «пауком» – хотя было ясно, что это не арахнид или любой другой вид, живущий на планете Земля, – пролетела через всю спальню, ударилась о стену и приземлилась за бельевой корзиной. Я вскочил с кровати, прищурился и наощупь пошел по комнате, не отрывая руки от стены. По дороге замигал, призывая ночное зрение и пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие. Наткнувшись на ночной столик, я пошарил в путанице предметов, лежавших на нем, и увидел что-то круглое и узкое, торчавшее из «Entertainment Weekly». Быть может, рукоятку ножа. Я схватил ее и метнул – и, только когда он уже летел, сообразил, что это мой ингалятор от астмы. Наконец я схватил то, что выглядело самым тяжелым – бутылку сырного соуса.
В этот момент я заметил, как что-то побежало по плинтусу. Хрипя от напряжения, я бросил бутылку. Глухой удар, звон разбитого стекла. Тишина. Я схватил настольную лампу, подарок Джона на последний день рождения: сделанная из цветного стекла фигурка индейки, из которой торчит голая лампочка. Выдернув шнур из стены, я взял индейку за шею и занес как квотербек, сфотографированный в момент броска.
Паук (?) пронесся по полу и выскочил в гостиную. Он бежал на полдюжине лап, и еще столько же торчали наверху, как дреды, как если бы паук мог двигаться даже на спине. Вид этой штуки словно заморозил меня. Ужасный, первобытный, парализующий страх человека, повстречавшегося с чем-то абсолютно чуждым ему. Я опустил лампу и заставил себя шагнуть вперед, пытаясь дышать ровно и спокойно. Потом рискнул бросить взгляд на ногу и увидел багровую полосу, бегущую вниз от места укуса.
Маленький ублюдок.
Я почувствовал тепло, а потом вверх по ноге поползло онемение. Неужели яд? Или просто шок от укуса? Я сделал три шага к двери, но на четвертом уже прилично хромал.
Я ме-е-е-едленно оглядел гостиную. Там было не так темно, уличные фонари бросали на пол неуверенные полоски света, извивавшиеся среди теней от веток деревьев, раскачивающихся под ветром. Паук исчез без следа. Я услышал шорох по плиткам кухни слева от меня, повернулся и…
И увидел собаку.
Молли сонно подошла ко мне, рыжеватая фигура ростом мне по колено, сверху два глаза, отражавшие голубоватый свет луны, позади слабо подрагивающий хвост. Она посмотрела мне прямо в глаза, спрашивая, почему я встал, пахну ужасом и нет ли у меня чего-нибудь вкусненького. Я посмотрел на входную дверь. Между мной и ней десять футов ковра. Я уже почти решил схватить Молли в охапку, засунуть в машину и убежать к Джону. А завтра мы вдвоем вернемся с дробовиком и святой водой.
Мои ноги никогда не казались мне такими голыми. Маленькие голые пальцы. Для этого паука они как уши шоколадного кролика. Куда я бросил ботинки? Я взмахнул лампой-индейкой, шагнул вперед и едва не упал: укушенная левая нога уснула. Придется постараться, чтобы заставить ее пройти отсюда до машины.
Крик сзади.
Я вздрогнул, повернулся и только потом сообразил, что это мой телефон. Джон поставил туда рингтон, который, когда он посылает сообщение, орет: «ТЕЕЕККССТ!! ГАААААВНООООО!» Я не знаю, как вернуть старую мелодию. Я схватил мобильник с кофейного столика и увидел пустое сообщение с прикрепленным фото. Открыл изображение и…
Мужской член.
Я быстро закрыл его. Что за черт?
Телефон опять заговорил. На этот раз звонок. Я ответил.
– Дэйв! Не говори. Только слушай. Я послал тебе изображение. НЕ ОТКРЫВАЙ ЕГО. Я послал не туда.
– Господи Иисусе, Джон. Послушай…
– Парень, ты говоришь, словно задыхаясь…
– Джон, я…
Телефон выскользнул из пальцев – они отказались его держать. Я сделал шаг к упавшему телефону, потом второй, и комната закружилась перед глазами. Теряю равновесие…
«НЕТ НЕТ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УПАСТЬ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УПАСТЬ РЯДОМ С ЭТОЙ ШТУКОВИНОЙ!»
Я почувствовал, как первым о ковер ударилось лицо. Сзади упала левая нога – пятьдесят фунтов мертвой массы. Правая нога тоже горела, ужас еще быстрее погнал яд по венам. Я махнул рукой, она наткнулась на кофейный столик. Схватившись за него, я попытался подняться. Мышцы руки уже не работали.
Опять на пол. На этот раз я даже не почувствовал удара плечом.
– ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! – пропищал я. Хотел бы я знать имена соседей. – ПООООМООООГИТЕ!
Последний крик перешел в хрип.
Мобильник опять зазвонил.
Собрав всю оставшуюся энергию в правую руку, я потянулся к телефону, который лежал, казалось, в десяти милях от меня. Положив на него мертвые пальцы, поволок по ковру к лицу. Он был тяжелым, как мешок цемента. Двигать рукой сейчас – все равно, что пытаться на карнавале выудить «краном» мягкую игрушку из игрового автомата. Я увидел, что это звонок от Джона.
– ДЖОН! – крикнул я в телефон, глупо. Потом ударил по кнопкам неуклюжей рукой, карнавальной и когтистой. Я сражался, пытаясь поднять голову с пола.
Экран изменился. Появилась картинка.
Член.
Рука умерла. Голова ударилась о пол. Спинной мозг отключился. Я мог только смотреть и увидел клочки собачьей шерсти, собравшиеся под подставкой для телевизора на дальней стороне комнаты. И не мог отвести взгляд – мышцы не слушались. Я даже не мог закрыть глаза.
Однако слух еще не пропал, и вскоре я услышал еле уловимый шелест на ковре – как будто по нему идут много маленьких ножек. В поле зрения появились сильные членистые лапы, а потом и весь паук, в шести дюймах от глаз. Лапы повсюду. Полдюжины лап, покрытых сырным соусом.
Тварюга имела рот, не меньший, чем у меня, к тому же окруженный острыми как иглы жвалами. Губы раздвинулись, и я с отвращением увидел розовый язык, такой же, как у человека. Он осторожно приблизился к моему лицу.
Паук стал моей вселенной, его черные ноги протянулись от горизонта до горизонта. Я мог сосчитать вкусовые рецепторы на свисающем розовом языке, мог видеть мокрые складки на нёбе. Панцирь был покрыт какой-то слизью. Две ноги коснулись моего рта. Щекотно.
В поле зрения появился огромный мохнатый нос, похожий на волосатое рыло самого Бога. Молли заинтересовалась тем, что происходит, и соизволила выйти из кухни.
Нос дернулся, она почувствовала запах сыра для начос. Она лизнула паука и обнаружила, что ее самая заветная мечта наконец-то исполнилась: добыча, покрытая настоящим сыром. Щелкнув челюстью и быстро повернув голову, она оторвала четыре лапы монстра и энергично принялась жевать их.
Паук запищал так пронзительно, что все мои кости затряслись. И с такой скоростью унесся прочь, что я даже не заметил, в каком направлении.

29 часов до Эпидемии 

Парализован.
Навсегда? Я представил себе яд, превращающий мой спинной мозг в кашу. Но Молли посмотрела на меня с безмятежным осуждением моей лени во взгляде. Сама она усердно работала над оторванными лапами паука, постепенно осознавая, что внутри хрустящего внешнего панциря не так-то много мяса. Тогда она села, прижала их к полу своими передними и принялась тщательно слизывать сыр.
Казалось, я пролежал вечность, хотя на самом деле прошел только час. Наконец по телу побежали иголочки, как если бы я приземлился в муравейник: я начал что-то ощущать. Где-то минут через двадцать понял, что могу пошевелить пальцами, а еще час спустя уже сидел на диване, обняв руками раскалывающуюся от боли голову, и изо всех сил старался не думать о том, что же паук собирался сделать с моим обездвиженным телом.
Ну, первым делом отложить яйца…
О, погоди. Паук. Он все еще здесь. Твою же мать.
Спустя три секунды я уже стоял на крыльце, вглядываясь через входную дверь в гостиную. Никакого намека на паука, но внутри не видно ни зги, уличные фонари горели позади меня, и я рассмотрел только свое глупое лицо, отражавшееся в маленьком окне. Волосы выглядели так, как если бы я причесал их разъяренным котом. Я потянулся к мобильнику и только потом сообразил, что он на полу гостиной.
Я рывком открыл дверь, прыгнул внутрь, перекатился, схватил мобильник, выскочил обратно и захлопнул за собой дверь. Потом позвонил Джону. Голос автоответчика:
– Это Джон. Если вы нашли остатки моей гитары, просто принесите их в квартиру. Извините за ковер. Оставьте сообщение.
Я не стал. Даже в вечер четверга этот человек, скорее всего, упился вусмерть и сейчас спит без задних ног. Я оглядел окрестности, струйка моего нервного дыхания едва заметно дрожала в ноябрьском воздухе. Почему в доме нет электричества, ведь у всех остальных есть? Я поднял телефон, но звонить не стал. Английскому языку надо придумать слово для того чувства, которое охватывает тебя, когда ты отчаянно нуждаешься в помощи, но нет никого, кому ты можешь позвонить, потому что ты не настолько общителен, чтобы иметь друзей, не настолько богат, чтобы иметь работников, и не настолько могуществен, чтобы иметь лакеев. Такой вот особый коктейль из бессилия, одиночества и внезапного сильного ощущения, что ты вообще не нужен обществу.
Дерьмощение?
К входной двери была прислонена метла, которой я несколько дней назад смел с крыльца мертвую птицу. Я схватил ее, выставил вперед, как копье, и вошел в дом. Молли мгновенно прошмыгнула мимо меня наружу, наверно, чтобы найти уютное местечко за дверью моей машины и навалить кучу, в которую я наверняка вляпаюсь в следующий раз, когда буду торопиться на работу. Нужно как можно скорее покончить с пауком. Я шагнул внутрь, шаря глазами по полу и…
И паук прыгнул мне на голову, его шевелящиеся лапы запутались в моих волосах. Я уронил метлу и ударил себя по голове, но монстр уже перебрался на ухо, а оттуда на плечо. Лапы зашевелились на лице и шее. Я схватил паука поперек туловища, причем его жесткие конечности согнулись от моей хватки, и попытался оторвать от себя. Как бы не так, лапы за что-то зацепились. Рубашка – и кожа на плече – натянулась, раздался визг, с которым пар выходит из носика чайника, и я понял, что этот визг мой собственный.
Перед правым глазом появились острые жвалы, и тут же острая боль пронзила череп. Этим глазом я уже ничего не видел и подумал, что ублюдок вырвал мне глазное яблоко. Заорав от ярости, я ухватился за связку лап обеими руками и сорвал их с кожи. По мне что-то потекло и я сообразил, что одна нога еще держится за мое плечо. Но я освободился от твари – чертова штука билась в руках, изгибая рот в мою сторону и пытаясь укусить.
Этот долбанный розовый язык. Проклятие!
Я бешено поглядел вокруг здоровым глазом, пытаясь найти место, куда можно втиснуть тварь.
Бельевая корзина! На полу в спальне!
Я бросился туда и пнул пластиковую корзину; все шмотки вывалились на пол. Швырнув паука, я перевернул ее вверх дном; все, чертова тварь не вырвется. Сбросив с ночного столика весь хлам, я положил его на корзину. Хорошо и тяжело. В стенке корзины была вертикальная щель, и паук просунул сквозь нее лапу. Сам-то он через нее вылезти не сможет, но, как я подозревал, вот стенки прокусить у него получится. Надо за ним приглядывать.
Я рухнул на кровать, грудь ходила ходуном, лицо было мокрое и липкое. Съежившись, я поднял руку к правой щеке, ожидая найти на ней мягкое глазное яблоко. Не нашел. Мигнул и пощупал веко, кожу жгло. На ощупь все казалось разорванным и вздыбленным. Я еще раз мигнул, и попытался посмотреть правым глазом. Что-то вижу! Глянул вниз, собираясь достать мобильник из кармана, и даже зашипел от отвращения.
На рубашке все еще висела черная лапа, которая сломалась, когда я отрывал паука от себя. Я схватил ее и потянул, но она не вышла. Она вонзилась, но не в рубашку, а в меня, и кожа натянулась, как купол цирка. Чертова конечность вцепилась в меня, как клещ. Расширив дыру в рубашке, я зажал кожу двумя пальцами и посмотрел на нее поближе. И не нашел места, где заканчивается оторванная лапа и начинается кожа на плече. Как если бы лапа сплавилась с чем-то там. И вытянуть ее – все равно, что вырвать себе палец.
Здорово разозлившись, я протопал в кухню и перерыл несколько выдвижных ящиков, пока не нашел кухонный нож, который некоторые называют канцелярским. Немедленно появилась Молли, быть может вообразившая, что я решил поесть и она сможет поживиться объедками.
Сняв рубашку, я схватил длинную деревянную ложку и зажал ее зубами. Уперев кончик короткого лезвия в то место, где нога чудовища сплавилась с кожей, я начал вырывать отросток. Я рычал и ругался, вдавив зубы в дерево. Толстый ручеек крови сбегал по груди, как расплавленный воск.
Только через двадцать минут у меня в руке была вырванная шестидюймовая суставчатая лапа с маленьким клочком кожи и жира на конце, раньше бывшем частью меня. Я прижал к ране пачку мокрых бумажных полотенец, пятна крови усеивали мой живот в живописном беспорядке. Бросив лапу монстра в пластиковый контейнер из шкафа, я оперся о полочку, закрыл глаза и стал медленно и глубоко дышать.
Потом шагнул к ванной, и тут кто-то постучал в дверь. Я замер на месте, решив не отвечать, но потом сообразил, что это может быть Джон. Войдя в спальню, проверил пленную тварь. Из щели в корзине торчало уже две лапы, но в остальном ничего не изменилось. Я вернулся в гостиную, по дороге ударившись ногой о кофейный столик. Рывком открыл дверь и…
Коп.
Молодой парень. Вроде бы его звали Фрэнки. Мы вместе ходили в школу. Я выпрямился и спросил:
– Чем могу помочь вам, офицер?
Он посмотрел на мое плечо, на пачку красных полотенец, прижатых к кровоточащей ране, а потом на распухший глаз, прикрытый изодранным веком и засохшей кровью. Руку он держал на рукоятке пистолета, готовый ко всему, как все копы.
– Сэр, в доме еще кто-то есть? – первым делом спросил он.
– Все в порядке. Я имею в виду, никого. Я живу один. То есть со мной живет моя подружка, но сейчас ее нет, она учится в колледже. Здесь только я. Все в порядке. У меня была неприятность, э, что-то, э, забежало в дом. Какое-то животное.
– Вы не против, если я войду, сэр?
Ну что тут скажешь? Он, ясен пень, уже решил, что я убил и расчленил проститутку. Я молча отошел в сторону. Это словечко, «сэр», чертовски раздражало меня. Мы же с ним ровесники. В школе я ходил на те же вечеринки, что и он, и помню, как он играл в твистер, повязав на голову трусы.
«Бёрджесс, – подумал я. – Его фамилия. Фрэнки Бёрджесс».
Он прошел мимо меня.
– Я бы включил свет, – сказал я, – но в доме нет электричества. Может быть, сгорела пробка или что-нибудь в этом роде.
Он посмотрел на меня так, как если бы я только дал ему совершенное новое описание моего душевного состояния. Я отчетливо видел его лицо, потому что в гостиной горел свет.
– О. Хорошо, – замялся я. – Похоже, его включили.
Я мигнул. Неужели он был все это время?
В гостиной царил кавардак. То есть я хочу сказать, что кавардак был и раньше (кровь, пролившаяся на ковер, на самом деле смешалась с пятнами от кофе), но с того места, где мы стояли, отчетливо было видно кухню с ее вытащенными выдвижными ящиками, валявшимися на полу пакетами с бумажными полотенцами и грудой пластиковых крышек, вывалившихся из шкафа. Еще пара шагов, и он увидел бы спальню, выглядевшую так, словно в ней взорвалась бомба. О, и еще там был инопланетный монстр, заключенный в бельевой корзине, на которой лежал тяжелый столик.
Коп вошел в кухню, я за ним, и услышал, как в спальне скребется паук, отчаянно пытаясь проскользнуть между пластиковыми решетками своей тюрьмы. Коп не обратил на это внимания. Зато он уставился на окровавленный нож на полочке, потом посмотрел на меня и мои кровавые раны. Я осторожно отступил назад, встал перед дверью в спальню и оперся о дверную коробку, как если бы пытался не дать ему увидеть, что творится в комнате.
– Да, это, – сказал я, кивнув на маленький нож. – Я немного порезался, не о чем говорить. Я… я пытался оторвать от себя эту тварь. Опоссум, или что-то такое, не разглядел. И он здорово поцарапал меня.
Он посмотрел мимо меня, в спальню, и сказал:
– Вы можете отойти в сторону, сэр?
«Вот зараза. Пусть эта тварь укусит его за глаз, мне то что? Вперед, Фрэнки».
Я отошел в сторону и Фрэнки-коп вошел в спальню. Он осмотрел место кровавой схватки, и наконец взглянул вниз, на перевернутую корзину. Уже пять маленьких бронированных лап дергались между пластиковыми перекладинами. Коп еще небрежно осмотрелся и без всякого интереса заглянул в шкаф. Наконец он опять посмотрел на меня.
– Так вы убили его или?..
Тварь сидела прямо перед ним, в корзине. На виду. Челюсти щелкали о пластик, как будто собака грызла кость. Несколько лап уже полностью вышли из корзины, и теперь паук старался пропихнуть свое тело. А офицер Бёрджесс его не замечал.
Не видел вообще.
– Э, нет. Я пытался поймать его.
Тварь высунула из корзины голову. Фрэнки посмотрел вниз. И ничего не увидел. Он опять взглянул на меня.
– Сегодня вечером вы что-нибудь пили, сэр?
– Пару пива, раньше.
– А что-нибудь другое?
– Нет.
– Скажите мне, какой сегодня день?
Паук уже вылез из корзины на треть туловища. Броня, прикрывавшая его живот, застряла между пластиковыми перекладинами. Четыре лапы усердно трудились, чтобы ее вызволить.
– Четверг, э, нет, уже утро пятницы. 4 ноября, как мне кажется. Меня зовут Дэвид Вонг, и это мой дом. Я совершенно трезв.
– Ваши соседи беспокоятся о вас. Они услышали очень громкий крик…
– А что бы вы сделали, если бы какое-то животное укусило вас в разгар сна?
– Мы уже не в первый раз приходим к вам, а?
Я вздохнул.
– Да.
– Вы специально положили тяжелый столик на эту корзину?
– Я же сказал вам, я пытался поймать…
– Нет, вы пытались поймать корзину. Мне кажется, что вы придавили ее, потому что решили, что поймали.
– Что? Нет. Было темно. Я…
Монстр уже протащил через решетку самую широкую часть панциря. Половина дела завершена. Самая трудная половина.
– Неужели вы сами сделали себе все эти раны? Тем ножом?
– Что? Нет. Я…
Я так не думаю… 
– Почему вы все время смотрите вниз?
Я вышел из комнаты на шаг.
– Просто так.
– Вы что-то видите на полу, мистер Вонг?
Я посмотрел на копа. Меня опять прошиб пот.
– Нет, нет.
– А ночью вы что-то видели?
Я не ответил.
– И не в первый раз, верно?
– Это было… нет. Все в порядке. Я в порядке.
Я сосредоточился и отвел взгляд от корзины. Внезапно паук перестал жевать.
Больше я не мог терпеть и посмотрел вниз.
Он исчез.
Я почувствовал, как внутренности расплавились. Оглядел комнату, посмотрел на потолок. Нигде не видно.
Коп повернулся и вышел из комнаты.
– Мистер Вонг, почему бы вам не пойти со мной? Я отвезу вас в приемный покой.
– Что? Нет, нет. Я в порядке. Эти порезы, ерунда.
– Мне так не кажется.
– Нет, нет. Все в порядке. Напишите в рапорте, что я отказался от лечения. Я в полном порядке.
– У вас есть родственники в городе?
– Нет.
– Никого? Родители, тети, дяди?
– Долго рассказывать.
– У вас есть друг, которому мы можем позвонить?
– Только Джон.
Я огляделся, пытаясь заметить паука, хотя понятия не имел, что сделаю, если увижу его.
– Тогда сделаем так: вы позвоните ему, а я подожду, пока он не появится. Составлю вам компанию, на случай если животное вернется.
Я никак не мог придумать, чего бы такого сделать, чтобы этот парень ушел. Можно, конечно, попытаться ударить его, и тогда он точно засадит меня в тюрягу. Однако это не решение, верно?
«Коп может оставаться здесь столько, сколько захочет, – подумал я. – Пока не пойдет в сарай».
В этот момент Фрэнки-коп повернулся ко мне и сказал:
– Я собираюсь осмотреть дом снаружи.
Я привел его к черному входу, но за ним не пошел. Похоже, он хочет обойти двор и убедиться, что там не лежит труп. Пускай. Как только Фрэнки-коп исчез во дворе, я помчался на кухню, потом в гостиную и спальню. Включил везде свет, проверил потолок, заглянул в каждый угол. Никакого паука. Я услышал приглушенный звук потрескивающих листьев, и увидел, как коп прошел мимо окна с фонариком в руке. Я пошел в ванную и смыл с себя засохшую кровь. Потом залепил лейкопластырем рану на плече и промыл веко, вздрагивая при каждом прикосновении. Наконец отправился в спальню, поискал монстра и даже заглянул в бельевую корзину – вдруг паук решил вернуться. Надев рубашку, я попытался привести в порядок волосы – быть может, сумею произвести на копа впечатление добропорядочного обывателя, и он почувствует, что ему лучше уйти.
Прежде чем решит заглянуть в сарай.
Я схватил с кровати мобильник и в последний раз позвонил Джону. Три гудка и…
– Алло?
– Джон? Это я.
– Что? Кто?
– У нас неприятность.
– Ты можешь подождать до утра?
– Нет. В мой дом кое-кто забрался. П…
Я огляделся в поисках копа.
– Какая-то тварь. Укусила меня за ногу, а потом попыталась сожрать глаз.
– Да ну? И ты убил ее?
– Нет, она где-то спряталась. Маленькая.
– Насколько маленькая?
– Размером с белку. Но похожа на насекомое. Много ног, может быть, двенадцать. И рот как у…
Я повернулся и увидел копа, стоящего у двери спальни.
Кивнув на телефон, я сказал ему:
– Это Джон. Он уже сюда едет.
– Хорошо. – Фрэнки кивнул на заднюю дверь. – У вас есть ключ от сарая?
Я положил телефон в карман, даже не попрощавшись с Джоном.
– А, нет. Я потерял ключ. Я хочу сказать, что не был в нем несколько месяцев.
– У меня в багажнике есть пара кусачек. Сделаем так: я открою его, для вас.
– Нет, нет, нет необходимости.
– Я настаиваю. Вы же не хотите остаться без ваших садовых инструментов. И сможете наконец убрать листья с газона.
Мы поглядели друг на друга. Черт побери, положение становилось все хуже и хуже. Мне уже хотелось, чтобы паук откуда-нибудь выпрыгнул и съел этого парня.
– На самом деле мне кажется, что ключ у меня есть.
– Очень хорошо. Принесите его.
Я пошел на кухню и снял ключ от сарая с инструментами с гвоздика у черного входа, где он и висел все время на самом видном месте.
Пока мы шли к сараю, Фрэнки-коп оставался в нескольких шагах позади; так бы он мог застрелить меня, если вдруг я решу наброситься на него с кулаками. Я сунул ключ в висячий замок, глубоко вздохнул и повернул. С легким треском замок открылся. Я слегка приоткрыл дверь и повернулся к Фрэнки.
– Здесь внутри… Я, э, собираю вещи. Хобби, ничего особенного. И, насколько я знаю, ничего запрещенного там нет.
Хотя можно сказать, что кое-что из этого, гм, привезено издалека.
– Вы можете пройти вперед и отступить на шаг в сторону, сэр?
Он открыл дверь маленького сарая пошире и пронзил темноту фонариком. Я затаил дыхание. Он пошел прямо туда, где на полу должно было лежать тело. Во всяком случае, мне так казалось. Но там ничего не было, не сейчас, и он осветил корку травы на колесе моей машинки для стрижки газона. Потом осмотрел металлические полки на задней и боковых стенах. Луч света ударил по стеклянному кувшину размером с банку с краской; внутри в темной жидкости что-то плавало. Офицер Фрэнки Бёрджесс уставился на нее, пытаясь понять, что это такое. Наконец он сообразил, что это похоже на зародыш, голова размером с кулак, глаза закрыты, рук и ног нет. Тело было заменено на суставчатый механический аппарат, изогнутый, как хвост морского конька.
Я неестественно кашлянул и сказал:
– Это, гм, я купил на eBay. Он, э, из фильма.
Коп зло посмотрел на меня. Я отвернулся.
Он поднес фонарик прямо к полке. Рядом с кувшином находилась муравьиная ферма. Туннели между стеклянными панелями причудливо изгибались, складываясь в слово ПОМОГИТЕ.
Дальше, окруженная кабелями, стояла старая игровая приставка Xbox.
Коп переместил луч света на полку ниже и осмотрел кипу старых журналов, но даже не заметил, что на самом верху лежал старый выцветший выпуск «Таймса» с роем агентов секретной службы, вьющимися вокруг мертвого Билла Клинтона; поверх шла надпись красными буквами: «КТО ЭТО СДЕЛАЛ?» Рядом с журналами стоял красный пушистый Элмо «Пощекочи меня», с запорошенной пылью шерстью. Когда луч упал на него, речевой аппарат Элмо со скрипом вернулся к жизни и картонный голос сказал: «Ха, ха, ха. Пять и три четверти дюйма, в состоянии эрекции!»
– Он, э, сломан, – сказал я.
Фрэнки-коп сдвинул луч света на следующий предмет, банку Мейсона, внутри которой плавал перекрученный фиолетовый язык. Рядом стояла такая же банка, но в ней плавали два человеческих глаза, за которыми тянулся след из нервов и кровеносных сосудов. Коп не заметил, но когда свет прошел мимо, глаза повернулись и посмотрели на него. Дальше стоял старый аккумулятор от моей машины, покрытый черными грязными пятнами. Свет перешел вниз и обнаружил красную канистру для бензина, стоявшую на полу рядом со старым экраном для компьютера, разбитого выстрелом из пистолета. А вот за ним стоял тот самый предмет, и я бы не хотел, чтобы коп его увидел. Контейнер.
Снаружи послышался треск листьев.
– Эй, как дела? – Мы с копом обернулись и увидели темную фигуру, в одной руке которой горел уголек зажженной сигареты. – Привет, Фрэнки. Дейв, извини, что я послал тебе фотографии моего члена. Надеюсь, это не он цапнул тебя в глаз.
Коп направил свет фонарика на Джона, быть может, решив проверить, что Джон не вооружен. И увидел фланелевую рубашку и бейсбольную шапочку со словом «ШАПКА» заглавными буквами.
Фрэнки-коп поблагодарил Джона за то, что тот приехал. Я начал надеяться, что он уйдет из сарая, потому что с каждой минутой я все больше и больше нервничал. Глаз и плечо пульсировали от боли. Дунул ветер, и я почувствовал, что от Джона несет спиртным.
Коп опять перевел луч фонарика на пол сарая и осветил контейнер, тот самый зелено-оливковый контейнер, который мы нашли в черном грузовике. Он выглядел как очень серьезный контейнер. В который ты обязан заглянуть, если твоя работа состоит в том, чтобы защищать людей. Фрэнки кивнул на него.
– А что в этом зеленом контейнере?
– Не знаю.
Мне показалось, что я сказал правду.
– Мы нашли его, – сказал Джон. – Ты его не сможешь открыть.
И это тоже оказалось правдой. Фрэнки не сумел открыть его.
– Вы можете взять его с собой, если хотите, – сказал я. – Поместите в полицейское бюро находок.
Коп выключил фонарик и спросил Джона, не сможет ли тот зайти в дом и поговорить. Потом махнул рукой на сарай.
– Вы не могли бы закрыть это, а я тем временем переговорю с Джоном?
Я сказал, что это хорошая мысль, и через секунду их ботинки зашуршали по листьям, пока они шли к освещенной задней двери. Я закрыл дверь, щелкнул замком и облегченно вздохнул. Но мое облегчение длилось приблизительно четыре секунды, потому что я понял: Фрэнки-коп с Джоном только что вошли в дом со смертельно опасным инопланетным пауком. Бросившись за ними, я увидел, что они сидят в гостиной, тихо о чем-то разговаривая. Наверняка коп просит Джона приглядывать за мной и позвонить ему, если я начну сходить с ума. Я подошел немного ближе и услышал, как Джон говорит «… в последнее время он в депрессии…», и спросил себя, какой портрет он рисует копу.
Я оглядел всю кухню, особенно стены и потолок. Ни следа паука. Задвинул обратно выдвижные ящики и закрыл шкаф, словно пытался навести порядок. Уже выходя из комнаты, повернулся и сообразил, что именно шкаф – идеальное место для этого маленького ублюдка. Допустим, завтра утром я буду брать из него хлопья, и этот отморозок прыгнет на меня. Могу ли я обыскать все шкафы, не привлекая внимания Фрэнки? Лучше подождать. Вместо этого я проверил спальню, опять делая вид, что навожу порядок. Перетряхнул все одеяла, потом заглянул под кровать. Перебрал всю одежду в шкафу, посмотрел за дверью. Никакого паука.
Наконец я вернулся в гостиную и увидел, что Джон с копом уже стоят на переднем крыльце. Прогресс! Джон поблагодарил его за то, что тот приехал, и сказал: он надеется, что Фрэнки упомянет меня в своих молитвах. По словам Джона, я заслужил на это право, потому что моя жизнь превратилась в сплошной кавардак, а я сам стал жалким неудачником, борющимся с весом, финансовыми проблемами, алкоголем и полным нестоянием. Я решил подойти к Джону, прежде чем он опозорит меня еще больше.
Коп уже шел к своей патрульной машине, а Джон все никак не мог успокоиться:
– …и его подружка уехала, и у нее только одна кисть. Вторую она потеряла в аварии. Ты можешь себе представить, какие у них проблемы.
Фрэнки отчаянно попытался его не слушать, и стал что-то говорить в маленькую рацию, висевшую на плече его формы; наверно, давал знать, что здесь все в порядке. Мы с Джоном стояли на крыльце и смотрели на него. И вот тут-то мы и услышали шуршание у ног и увидели проклятого паука, прошмыгнувшего мимо. Он исчез в темноте, направляясь прямо к копу.
Я спрыгнул с крыльца и замахал руками:
– Подождите! Фрэнки! Офицер Бёрджесс! Подождите!
Коп остановился прямо перед полицейской машиной и повернулся ко мне. Я открыл было рот, но слова застряли в горле. Узел тонких черных лап появился на левом плече Фрэнки, рядом с его обнаженной шеей. А он ничего не почувствовал.
– Фрэнки! Фрэнки! – завопил Джон. – Парень, не двигайся. На тебе сидит!
Фрэнки опять схватился за рукоятку своего револьвера, беспокойно глядя на нас с Джоном, как если бы число сумасшедших рядом с ним только что увеличилось. Монстр полез по плечу Фрэнки и поставил лапы на щеку.
– Фрэнки! Сделай так! – заорал Джон и ударил рукой по собственной щеке, словно хотел согнать муху. – Серьезно! У тебя на лице что-то сидит!
Фрэнки, ничего не понимая, не последовал доброму совету. Вместо этого он сказал, чтобы мы к нему не приближались. Но все-таки я кинулся, вытянув руки, чтобы схватить маленького монстра. Правда, так и не добрался до него. Фрэнки что-то мне сделал, и я упал на колени, тщетно пытаясь вдохнуть. Какой-то рубящий удар по горлу, и, черт побери, он сработал.
Я посмотрел вверх и во второй раз попытался предупредить Фрэнки. И во второй раз не сумел. Паук прополз по груди копа, и затем, в мгновение ока, юркнул ему в рот.
Фрэнки отшатнулся назад и упал на землю, по дороге вниз как следует приложившись головой к двери своей машины. Потом схватился за рот руками, выдыхая, задыхаясь и дергаясь, как в конвульсиях. Я отполз назад, давя задницей листья. Джон, видя, что я отступил, шагнул вперед, говоря:
– Фрэнки! Фрэнки! Эй!
Фрэнки не ответил. Он держал руки перед собой, изогнув пальцы, как если бы получил удар электрического тока.
Джон повернулся ко мне и сказал:
– Давай отвезем его в больницу!
Я сидел на траве, замерзший, желая только одного – заползти внутрь, под крышу. Джон открыл обе задние двери полицейской машины и взял Фрэнки обеими руками под плечи.
– Дэйв! Помоги мне!
Я поднялся на ноги и схватил Фрэнки за лодыжки. Мы с трудом засунули его на заднее сиденье полицейской машины, и Джон выполз через противоположную дверь. Мы закрыли задние двери, Джон сел за руль. Я сел с ним рядом, пока Джон искал на консоли переключатель. Наконец он нашел его и повернул. Ночь пронзила сирена. Машина вылетела на улицу; красные и синие вспышки отражались в каждом окне, мимо которого мы проносились. Мы миновали перекресток. Я застегнул ремень безопасности и схватился руками за приборную панель.
– Эта штука пришла ко мне в дом, Джон. В мой дом!
– Знаю, знаю.
– Я проснулся, а она кусает меня. В моей кровати, Джон!
Мы завернули за угол и обогнули закрытый ресторан, на окне которого было написано белым кремом для обуви: «НА ПРОДАЖУ». Проехали мимо чернеющего остова компьютерного магазина, сгоревшего в прошлом году, стоянки для автоприцепов, агентства по продаже подержанных машин, книжного магазина для взрослых, открытого 24 часа в сутки, и мерзкого мотеля, в котором никогда не было свободных номеров, потому что куча бедных постояльцев жила здесь не выезжая.
– Он был в моем доме, Джон! Ты понимаешь, что я тебе говорю? Фрэнки не видел его. Паук сидел у него на лице, а он его не видел. И все это происходило у меня в доме.
Я почувствовал, как мое тело бросило на подлокотник двери. Шины завизжали. Джон повернул так, как будто преследовал кого-то. Бетонная парковка была уже в двух кварталах от нас, за ней смутно вырисовывались освещенные окна самой больницы. Я взглянул назад через стальную сетку, отделяющую нас от Фрэнки. Он лежал на заднем сиденье совершенно неподвижно, глаза закрыты. Однако грудь поднималась и опускалась, по крайней мере, он был еще жив.
– Почти приехали, парень. Держись, можешь? Я повернулся к Джону.
– Эта тварь заползла ему в рот! Ты это видел?
– Да.
– А смогут ли врачи помочь ему? Ты действительно думаешь, они что-то смогут сделать?
Мы завизжали тормозами, заехав на стоянку, вытащили Фрэнки и пошли туда, куда указывал знак «НЕОТЛОЖНАЯ ПОМОЩЬ». Остановились только в крытом подъезде, ведущем в отделение. Открыв заднюю дверь, втянули Фрэнки внутрь и неловко потащили его через ряд стеклянных дверей, автоматически открывавшихся перед нами. Не успели мы пройти и пяти футов, как появилась пара дежурных санитаров, засыпавших нас вопросами, на которые мы не могли ответить. Кто-то прикатил тележку для перевозки больных.
Джон начал объяснять, что коп испытал нечто вроде удара, и у него что-то в горле, надо проверить ему горло.
Краем глаза я увидел красно-синие вспышки – на стоянке появилась вторая полицейская машина. Наверно, они увидели, как мы с Джоном рвем задницы через город, и последовали за нами. Дежурные уже катили Фрэнки внутрь, третий парень, по-моему врач, проверял ему пульс. Я повернулся к Джону и хотел рассказать о второй полицейской машине, но он ее уже заметил. Мы пошли обратно к пешеходной дорожке.
– Ты думаешь, мы должны торчать здесь? – спросил он.
– Нет, не думаю. Меня и так освободили условно.
– Дэйв, они вроде как захотят узнать, что случилось, и сами придут к нам.
– Не. Не думаю, что тут будет какие-то трудности. Если захотят, пошлют нам благодарственную открытку, что мы притащили Фрэнки в больницу. Пошли.
Обратно мы двинули пешком, потому что не стоит возвращаться домой в украденной полицейской машине. Мы уже вышли со стоянки, как мимо нас с воем пролетела еще одна полицейская машина и остановилась рядом с машиной Фрэнки. Оттуда выскочили два полицейских и пошли в больницу. Мы молча пересекли лужайку и вышли на улицу. Светофор мигал желтым. Мы прошли мимо пустой черной парковки китайского ресторана, который называется «Буфет Панды», хотя, насколько мы знали, мясо панды в нем не подают. Дальше находилось одно из многочисленных брошенных заведений, собственность города: корпуса-близнецы старой туберкулезной лечебницы, закрытой еще в шестидесятые годы; их серые кирпичи поросли зеленоватым мхом.
Джон закурил сигарету и спросил:
– Дэйв, что ты думаешь об этой твари?
Я не ответил. Поймал себя на том, что внимательно проверяю каждую парковку, мимо которых мы проходим, вглядываюсь в тени, ищу движение. И бессознательно стремлюсь к пятну света под следующим фонарем. У магазина шин стоял десятифутовый талисман, сделанный из шин, глушители изображали руки, а хромированный диск – голову. Какой-то шутник нарисовал ему белой краской член соответствующего размера и в соответствующем месте.
– Эта тварь прыгнула ему в рот, – сказал Джон. – Как ты думаешь, что с ним будет?
– Откуда я знаю?
Мимо нас промелькнуло красно-синее пятно. Еще одна полицейская машина с зажженной мигалкой. И еще одна, через тридцать секунд.
– Черт побери, – сказал Джон. – Неужели эти ребята приехали только ради Фрэнки?
Мы нерешительно пошли дальше, меня тошнило. Еще две полицейские машины пролетели мимо. На одной было написано что-то другое, помоему, полиция штата.
– И они все хотят узнать, как он поживает? Джон?
– Не знаю, черт побери. Пошли домой, может быть, что-то увидим по телевизору.
Но он остановился и сказал:
– Нет, так мы узнаем только то, что захотят сказать репортеры. Лучше вернуться обратно и посмотреть своими глазами.
– Но мы только что были там…
Меня прервал далекий крик.
– Ты слышал? – спросил Джон.
– Нет.
Мимо промелькнула еще одна полицейская машина. Сколько же их в этом городе?
– Дэйв, пошли.
Джон развернулся и отправился обратно. Я остался на месте. Мне не хотелось возвращаться туда, но, не стыжусь признаться, мне еще больше не хотелось идти в темноте домой, одному. Я поднял руку, чтобы коснуться укушенного глаза, кровоточащей ссадины под пластырем. И моргнул от боли в плече, не сумев даже поднять руку. Рана на плече становилась все хуже с каждой минутой. Я уже хотел сказать Джону, чтобы он развлекался без меня, как…
ДУМ! ДУМ-ДУМ!
Звук выстрелов вдали, будто фейерверки рвутся. Джон побежал к больнице, наискось через стоянку шинного магазина. Я глубоко вздохнул и последовал за ним.

27 часов до Эпидемии 

Добравшись до больницы, мы увидели, что тут разразился настоящий ад. Вокруг входа в отделение стояли в беспорядке шесть полицейских машин, освещая фарами стоянку как танцплощадку. Рядом была машина скорой помощи с распахнутыми задними дверями. Из больницы выбегали люди, пригнувшись, как будто попали в траншею на фронте. Какая-то дамочка вылетела лишь в голубовато-зеленой накидке для операции, с белокурыми волосами, запачканными кровью. В пятидесяти ярдах от больницы, на дальней стороне лужайки, собралась толпа зевак, кое-кто в инвалидных колясках. Похоже, там кучковались пациенты, уже выведенные из здания. Какой-то коп разговаривал с ними, размахивая руками – после каждой пролаянной команды рубил воздух ударами карате. В другой руке он держал пистолет дулом вверх.
ДУМ! ДУМ! ДУМ! ДУМ! ДУМ!
Изнутри послышались еще выстрелы. У Джона был генетический дефект, заставлявший его всегда лезть на рожон. Вот и сейчас он зашагал к полицейским, которые, похоже, пытались установить ограждение вокруг хаоса. Где-то там Чарльз Дарвин кивнул и понимающе улыбнулся.
Мы подошли к двум копам, перекрывшим вход: один был черный, жирный, в очках, а второй постарше, с густыми усами, скрывавшими чуть ли не все лицо. Джон сошел с тротуара, словно хотел обойти их по траве. Но черный протянул к нему руку, приказал остановиться таким тоном, как будто собирался долбать нас шокером до тех пор, пока кровь не закипит. Когда мы отступили в сторону, санитары провели мимо нас дамочку с окровавленными волосами. Она держалась за голову, выкрикивая одно и то же:
– ОН НЕ УМИРАЕТ! ПРОСТО НЕ УМИРАЕТ. ОНИ СТРЕЛЯЮТ ПО НЕМУ, НО ОН…
Джон коснулся моего плеча и кивнул назад. Там остановился квадратный грузовик с большими белыми буквами на боку. Я было решил, что это автозак, но когда двери открылись, оттуда высыпали бойцы спецназа.
Твою же мать.
Джон перебежал на лужайку перед зданием. Там стояло несколько скамеек и десятифутовая бронзовая статуя женщины в старомодной одежде медсестры, державшая в руке фонарь. Флоренс Найтингейл? Я кинулся за Джоном, мы присоединились к небольшой толпе зевак.
Выстрелы. Быстрые, несколько десятков. Аудитория выдохнула. Я не очень-то хорошо видел, но трудно было не заметить людей, в панике выбегающих из здания. Одна женщина упала и сильно разбила лицо. Потом появился мужчина, которого поддерживали два санитара; у него не было правой ноги ниже колена. Или, по меньшей мере, так это выглядело, учитывая то, что с нашего места дверь казалась размером с почтовую открытку, а я глядел через собравшуюся передо мной толпу. Вот почему я не очень уверен в том, что произошло дальше.
Во-первых, из двери вылетел мужик в черной униформе спецназа и что-то заорал. Я-то его не услышал, но Джон настаивает, что он прокричал: «Все отсюда!»
Потом выстрелы. Громкие, резкие, близкие. И крики. Крики каждого, кто был достаточно близко к вестибюлю и видел, что происходит. Три копа около входа спрятались за патрульными машинами и навели револьверы на раздвижные двери.
И оттуда появился человек.
На него смотрели дула всех пистолетов и винтовок.
Это был офицер Фрэнки Бёрджесс.
Он был в форменных штанах и красной рубашке… нет, неправда. Он был в белой майке, на 80 процентов пропитанной кровью.
Вокруг нас столпились люди, мы почти ничего не видели. Джон вытянул шею и сказал:
– Это Фрэнки. Все целятся в него, как будто он опасен. Он, что, перестрелял всех этих людей? Эй, чувак, подвинься. Я ни черта не вижу.
Потом расстроенный Джон побежал к статуе медсестры и, к моему ужасу, забрался на нее. Обоими руками он вцепился в ее плечи, ноги поставил на предплечья и уперся промежностью в лицо Флоренс.
– Джон, спускайся! – замахал ему я.
– Теперь я все вижу. Похоже, они разговаривают с ним. Я не вижу у него револьвер. О, черт. Посмотри на его руку. Дэйв, его правая рука сломана. Я хочу сказать, что она сломана почти под прямым углом, а Фрэнки наплевать – о, подожди. Что-то происходит…
– Эй, ты, убирайся оттуда, – потребовал полицейский голос. – Вниз!
Джон не обратил внимания.
Залп. Все пригнулись.
– Они стреляют по нему! – крикнул Джон. – Много стреляют. От него клочья во все стороны летят. Но он все стоит. Охренеть, он… ТВОЮ ЖЕ МАТЬ! Он схватил одного из спецназовцев. Схватил его за ногу и крутит им, как бейсбольной битой. Он сбил с ног всех остальных.
– Чушь собачья! Джон, слезай.
– Он укусил парня. Он ест его. Копа! Он перекусил ему шею!
– ЧТО?!
Еще выстрелы. Крики. Внезапно меня смыл перепуганный поток локтей и плеч. Джон спрыгнул со статуи и, включив пятую скорость, помчался вместе с толпой. На бегу он проорал через плечо:
– ДЭЙВ! ОН ИДЕТ!
Я успел сделать два шага, как кто-то в меня врезался, и я воткнулся лицом в мокрую траву. Вскочил на колени, собираясь дать деру. Рядом во весь голос завопила женщина. Я повернулся и увидел между бегущих фигур майку, заляпанную кровью.
Фрэнки.
Он стоял прямо здесь, левая ладонь гротескно торчала из-под локтя, из выступающего наружу осколка кости на траву капала кровь.
Издали кричали полицейские, приказывая нам лечь.
Как он победил их? За пять секунд пересек половину футбольного поля.
Тело Фрэнки было усеяно пулевыми ранами, из которых сочилась кровь. Грудь высоко вздымалась, пробитые легкие свистели при каждом вздохе. Сломанная рука двигалась, подергивалась, кости вылезали из кожи и изгибались, как щупальца.
Что за хрень?
Копы заняли позиции. Я увидел, как один из спецназовцев потянулся за новым магазином для маленького пистолета-пулемета. Они выкрикивали приказы друг другу и толпе. Фрэнки открыл рот, широко, как будто хотел зевнуть. И в это мгновение мне показалось, что я увидел паука, сидящего за зубами и заполнившего своим черным телом все его горло.
Потом Фрэнки-монстр издал звук, который я никогда в жизни не слышал. Пронзительный рев, как из микрофона с обратной связью. Но более живой и страдальческий, так ревет кит, в которого выстрелили.
Земля затряслась. И мои кишки тоже. Я думаю, что обосрался, немного. Люди вокруг меня попадали на землю, из рук копов выпало оружие. Я прижал ладони к ушам, когда по моим костям прошелся страдальческий крик Фрэнки-монстра. Его спина выгнулась, рот открылся, он уставился на небо и завыл. Из дюжин ран хлынула кровь. И больше я не увидел ничего, потому что мир вокруг меня закружился и почернел.

* * *

Придя в себя, я сел. Вокруг меня стояли люди, никто не бежал. И ни следа Фрэнки. Наверно, какое-то время я провалялся в отключке. Горизонт обгадился солнцем, то отбросило отблеск на собравшийся внизу туман, отчего он стал похож на лужи из мочи призраков.
Джон был в десяти футах от меня. Он стоял, да, но согнулся и схватился руками за штаны на коленях. И мигал, как если бы пытался восстановить зрение.
– Джон? Ты как, в порядке?
Он кивнул, все еще глядя в землю.
– Ага. Я думал, что от этого звука мозги растают. Они его прикончили?
– Не знаю. Сам только что пришел в себя.
Появился белый грузовик с нарисованной сзади тарелкой – значком нашей местной телестудии. Сейчас мы будем выступать, в прямом эфире. Я попытался пригладить волосы.
Медсестры и санитары в зеленых халатах вели людей обратно в больницу. Судя по всему, здесь собралась вся полиция штата, копы опрашивали очевидцев. Я сообразил, что нам с Джоном лучше слинять, прежде чем нам зададут прорву вопросов, на которые у нас нет нормальных, не безумных ответов. И не только про сегодняшнюю ночь. Я повернулся к Джону, но его уже не было. Я пошел искать его, обогнув по широкой дуге пару копов. И уже собрался идти домой без него, как увидел, что он стоит на улице и говорит с чертовым репортером.
Я бросился туда, оказавшись прямо перед камерой, и уже собирался схватить его за воротник и уволочь оттуда, когда Джон сказал:
– О, черт.
Я посмотрел туда, куда смотрел Джон, и сказал:
– О, черт.
Репортер опустил свой микрофон и сказал:
– Оооох, черт.
Солдаты, много. Национальная гвардия, помоему. В те дни они носили, как обычно, сероватый городской камуфляж. Они поставили зеленый грузовик на перекрестке, там, где дорога в больницу сливается с улицей. Машины, пытавшиеся уехать, выстроились в ряд, и солдаты пошли вдоль них, что-то приказывая озлобленным водителям.
Один из солдат забрался на грузовик, поднял мегафон и объявил:
– ВНИМАНИЕ. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОКИНУТЬ РАЙОН. СУЩЕСТВУЕТ ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ, ЧТО ВЫ ЗАРАЖЕНЫ ОПАСНЫМ ПАТОГЕНОМ. УЕХАВ ОТСЮДА, ВЫ МОЖЕТЕ ЗАРАЗИТЬ ВАШИХ РОДСТВЕННИКОВ И ДРУЗЕЙ. ПРИКАЗ ЦЕНТРА ПО КОНТРОЛЮ ЗА ЭПИДЕМИЯМИ – НЕ ПОКИДАТЬ ЭТОТ РАЙОН. ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕСЬ В ВЕСТИБЮЛЬ БОЛЬНИЦЫ, ГДЕ ВЫ ПОЛУЧИТЕ ДАЛЬНЕЙШИЕ УКАЗАНИЯ. ВСЕ ЭТО РАДИ ВАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. МЫ ПРИНОСИМ ИЗВИНЕНИЯ ЗА НЕУДОБСТВО И ОСВОБОДИМ ВАС, КАК ТОЛЬКО УБЕДИМСЯ, ЧТО ВЫ НЕ МОЖЕТЕ НИКОГО ЗАРАЗИТЬ. СПАСИБО ЗА СОТРУДНИЧЕСТВО. ТЕ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ПОКИНУТЬ ЭТОТ РАЙОН, БУДУТ НАКАЗАНЫ. ЕЩЕ РАЗ: НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОКИНУТЬ РАЙОН.
Джон бросил сигарету на землю, наступил на нее и сказал:
– Давай делать ноги.
– Ага.
Мы бросили репортера и стали делать круги, пытаясь найти выход. Но нашли вход ТОЛЬКО ДЛЯ СКОРОЙ ПОМОЩИ, рядом стоял военный «хаммер». Солдаты уже образовали полный периметр, люди в камуфляже были повсюду. Мы осмотрели здание снаружи: в этом месте только маленькая полоска леса отделяла территорию больницы от города. Появились еще люди в форме и стали выгружать из грузовика бобины с колючей проволокой.
Джон сплюнул и сказал:
– Быть может, это прозвучит странно, но я бы хотел, чтобы эти ребята носили защитные костюмы.
– Ага, и еще что-нибудь, закрывающее рот.
– А нет ли здесь поблизости двери, а?
– Двери?..
– Ну, ты знаешь, одной из…
– О. В больнице нет, насколько я знаю. Она бы нам очень пригодилась…
– А что с ББ? – спросил Джон, немного подумав. – Он сразу за деревьями.
ББ, магазин, работающий допоздна, находился в двух кварталах от нас, по другую сторону маленького леса. Между деревьями бежала глубокая дренажная канава, которую надо было пересечь.
– Черт побери, даже не знаю…
Джон побродил вокруг, поглядел на часовых, стоявших между нами и лесом, и сказал:
– Мы будем ждать, пока этих парней не позовут еще разгружать проволоку, а потом смоемся через щель. Но это надо сделать до того, как взойдет солнце.
– И с чего это ты взял, что другие парни не решат прострелить нам головы?
– Нет, не решат. Все эти ребята знают только то, что их подняли рано утром, чтобы огородить больницу, так как какой-то псих устроил тут вечеринку со стрельбой, и они боятся, что некоторые больные могут сбежать. Они же понятия не имеют, э, что здесь побывал монстр.
– А ты откуда это знаешь?
– Видишь ТиДжей Фрая на той стороне? Ты помнишь ТиДжея? Как несколько лет назад он заявился на вечеринку и сунул свой член в желе? Сейчас он вроде как сержант. Сказал, что им ни черта не объяснили.
– Да, но они за нами погонятся.
– Ага, но в ББ мы их сделаем.
Джон снял с себя рубашку и обмотал ее вокруг лица, будто собирался присоединиться к какому-нибудь восстанию на Ближнем Востоке.
– Закрой лицо, если не хочешь, чтобы они тебя узнали и через час заявились к тебе домой.
Глядя через узкие щели в замотанных рубашках, мы, пригнувшись, осторожно пошли вперед, оставаясь в тени, пока не добрались до узкой полоски травы между нами и лесом. Там мы залегли и ждали пятнадцать минут, пока один часовой не ушел, чтобы взять чашечку кофе у другого. В то же мгновение мы помчались как спринтеры. Я немедленно поскользнулся на мокрой траве и грохнулся на землю, самодельная маска сползла на глаза. Я вскочил на ноги и опять побежал, так быстро, как только мог, ничего не видя. Вслед нам неслись команды, но не выстрелы.
По лицу шлепнула ветка, и я понял, что добрался до леса. Зашатавшись, сдвинул рубашку с глаз, как раз вовремя, чтобы почувствовать, как земля уходит из-под ног. Я заскользил по откосу, покрытому мокрой травой и мертвыми листьями, и плюхнулся в холодную воду глубиной по щиколотку. Лужайку больницы обволакивал серый темный рассвет, но под деревьями царила настоящая полночь – и ни малейшего следа Джона или кого-то другого. Шлепая по воде, я пересек канаву и полез на склон, хватаясь за пучки бурьяна, отшвыривая выброшенные бакалейные мешки и сплющенные пластиковые бутылки из-под колы.
Чья-та рука схватил меня за лодыжку, другая за запястье. Джон наверху, один из солдат внизу. Одно нелепое мгновение меня тянули в разные стороны, как героя в мультике, и оба человека что-то орали мне, как сумасшедшие. Я лягнул ногой, пытаясь освободиться, и случайно ударил парня по голове. Это сработало.
Через три секунды мы с Джоном выскочили из леса, пересекли по диагонали парковку, пробежали через автомойку, добрались до улицы и понеслись к серым зданиям и ржавому контейнеру для мусора, стоявшему с заднего конца ББ. Я рискнул посмотреть через плечо:
– ТВОЮ МАТЬ!
За нами бежало не меньше десяти солдат, двое впереди держали черные пластиковые револьверы с неоново-зелеными насадками. Они выглядели как игрушки, но я-то сразу узнал их – шокеры. Я был готов сделать все, лишь бы не повстречаться с ними уже в пятый раз в жизни.
Дверь выходившего наружу туалета находилась за углом слева. Я бросился к ней, схватился за расшатанную ручку и…
– Закрыто! – крикнул я, пытаясь успокоить дыхание. – Ключ. Внутри! Возьми ключ с прилавка!
Джон оттолкнул меня в сторону, отошел назад и с размаху ударил дверь ногой. Ручка с защелкой сорвались. Мы протиснулись внутрь и закрыли за собой сломанную дверь.
Один… два… три…
– Эй, вы двое. Выходите наружу и ложитесь лицом на мостовую, прежде чем мы вас ко всем чертям…
Солдат замолчал на полуслове.
Я открыл дверь и обнаружил, что мы со всех сторон окружены трусиками.
Мы вышли из женской гардеробной «Уолмарта» на противоположной стороне города. Это значит, примерно за ноль секунд мы с Джоном проделали две с половиной мили. А в ББ очень растерянные национальные гвардейцы осматривали исключительно грязный и совершенно пустой общественный туалет.
Мы вошли в почти пустой магазин, два грязных человека с футболками, обмотанными вокруг голов. Джон размотал свою и сказал:
– Это что? «Уолмарт»?
В общем я не был слишком откровенен с психиатром, когда рассказывал о мистической двери в ларьке с буррито и азиатском парне, исчезнувшем в ней. Мы с Джоном нашли в городе около полудюжины таких дверей, и мы знали, что каждая из них ведет к какой-то другой.
Однако никогда не знаешь, из какой двери ты выйдешь – это как дверная рулетка. Я хочу сказать, что ты не появишься в Пекине или где-то там еще, это будет всегда дверь в нашем городе. Во всяком случае, это то, что мы обнаружили. Но ты никогда не появишься в том же самом месте дважды. Почему? Потому что этот город двинутый наглухо, вот почему. И я тебе это постоянно повторяю. Чувак, ты не должен приезжать сюда. Это выматывает.
Мы с Джоном прошли через магазин, не привлекая особого внимания: в этом магазине и в этом городе были люди и погрязнее нас. Мы вышли из главной двери и направились обратно в город по обочине шоссе. Стояло мокрое, холодное утро под летаргическим ноябрьским небом, которое только что выбралось из кровати и надело старую серую футболку, запачканную жиром.
– Слышал? – спросил Джон. – Они так и не нашли Фрэнки.
– Замечательно.
– Как ты думаешь, что произошло? Этот жук захватил его мозг?
– Почему бы и нет?
– И он вроде как вернется?

* * *

Если ты спрашиваешь себя, почему те мужики с револьверами, что гнались за нами, не смогли использовать магическую дверь и попасть в «Уол-март», то я тебе скажу, что для большинства людей дверь – это дверь. Точно так же большинство людей не заметило бы в моем доме паука, как его не заметил Фрэнки. И если бы ты был со мной в ванной несколько месяцев назад, когда я увидел тень за душем, ты бы ничего не увидел. Хотя может быть и почувствовал что-нибудь – люди часто сидят вечером в темном доме и чувствуют, что они не одни, или тебе бы показалось, что кто-то скользнул за угол именно перед тем, как ты туда посмотрел. Но такое чувство обычно выражают словами: «Конечно, там ничего нет. Теперь ».
Откровенно говоря, даже если ты увидишь призрака, то не станешь одним из нас. Обычно это означает только одно: твой мозг пытается приделать знакомое лицо к тому, что вообще не имеет лица.
А мы с Джоном можем видеть то, что большинство из вас только почувствует. Мы не родились какими-то особенными, а стали такими из-за наркоты, которую однажды приняли. Да, кстати, если ты когда-нибудь будешь на вечеринке и какой-нибудь растаман предложит тебе шприц с вязкой черной жидкостью, которая, как дождевой червяк, сама выползает наружу, не бери его. И не звони нам, пожалуйста. У нас и так уже уши вянут от чуши, которую несут всякие незнакомцы.

25 часов до Эпидемии 

В английском должно быть слово для чувства, которое охватывает тебя, когда ты впервые просыпаешься в странной комнате и не имеешь ни малейшего понятия, где находишься.
Отелешательство?
Я замерз, у меня болел каждый дюйм тела. Я услышал хрумканье, словно какой-то хищник грыз кости. Открыв глаза, прямо перед собой я увидел дракона, горделиво стоявшего на вершине холма.
Дракон полетел по экрану телевизора, под которым стояла игровая консоль с неразберихой проводов, извивавшихся по зеленому ковру. Я мигнул, прищурился от солнца, лившегося через треснувшее окно, повернулся и услышал, как шея заскрипела. Джон сидел за компьютерным столиком в уголке комнаты, глядел на монитор и двумя руками держал бутылку со светлой жидкостью, которой, я был уверен, нельзя даже пытаться заливать огонь. Сев, я сообразил, что пока спал, меня чем-то накрыли. На мгновение показалось, что Джон даже не пожалел одеяло, но я тут же сообразил, что это лишь пляжное полотенце.
Джон, развернувшись на компьютерном стуле, посмотрел на меня и сказал:
– Извини, запасное одеяло я использовал, когда у меня протекла машина.
Я огляделся, пытаясь понять, откуда доносится это животное хрумканье. И нашел Молли, пристроившуюся за диваном и уткнувшуюся мордой в открытую коробку с кукурузными хлопьями. Она ела так быстро, как только могла, придерживая лапами коробку.
– Ты ей разрешаешь?
– А, да. В любом случае они уже не свежие. Другой собачьей еды у меня нет.
Дракон на экране телевизора застыл на месте, вступление к видеоигре, в которую Джон, наверно, играл, пока я спал на его диване.
– Сколько времени?
– Около восьми.
Я встал и почувствовал, как голова закружилась. Потер глаза и едва не вскрикнул от боли, ударившей из раны. Плечо ныло так, как если бы получило в себя пулю, а еще мне показалось, что виски изнутри долбит крошечными мотыгами парочка эльфов, пытающаяся выскочить наружу. Да, не в первый раз я просыпался у Джона в таком состоянии.
Зазвенел мобильник. На экране появилось слово ЭМИ. Я закрыл глаза, вздохнул и ответил.
– Привет, детка.
– Привет, Дэвид! Я смотрю новости! Что случилось?
– Ты не на лекции? – В прошлом семестре Эми провалила экзамен по английскому, потому что лекции проходили утром и она их благополучно просыпала.
– Их отменили, – сказала Эми. – О, опять. Включи CNN.
Не сбрасывая ее номер, я попросил Джона включить телевизор. Он так и сделал, и мы увидели на экране хаос, царивший в больнице в то раннее утро. Под картинкой пробежало имя нашего города. Мы в национальных новостях.
Джон включил звук, и мы услышали слова женщины-репортера:
– …никаких наркотиков или психических заболеваний. Фрэнк Бёрджесс работал в отделе уже три года. Власти прочесали район в поисках Бёрджесса, но полиция утверждает, что он получил очень много ран и поэтому, цитата, «В высшей степени маловероятно, что еще жив». Тем временем в больнице введен карантин, который должен уменьшить риск распространения непонятного заболевания, что только добавило беспокойства и так уже напуганному населению.
На экране появился наш ненормально жирный начальник полиции, что-то очень коротко сказавший куче микрофонов.
– Черт побери, наш начальник полиции жиреет с каждым днем, – сказал я Эми.
– Они говорят, что тринадцать людей ранено и, кажется, трое убито, но могут быть еще жертвы. Ребята, вы слышали что-то прошлой ночью? Что там произошло?
Молчание с моей стороны. Слишком долгое.
– Да, мы слышали об этом, – наконец ответил я.
– О-ох.
– Что?
– Дэвид, вы были там? Вы с этим как-то связаны?
– Что? Нет, нет. Конечно нет. Почему ты так думаешь?
– Дэвид…
– Нет, нет. Это все ерунда. Просто парень спрыгнул с катушек, вот и все.
– Ты врешь?
– Нет, нет. Нет.
Эми ничего не ответила. Трюк с молчанием ей удавался так же, как и психиатру. Чтобы прервать молчание, я сказал:
– Ну да, мы были там, но на самом деле ни в чем не участвовали…
– Так я и знала! Я возвращаюсь.
– Нет, Эми. Это ерунда, действительно ерунда. И все уже кончилось. И да, так получилось, что мы там были.
Тут я услышал, как Джон крикнул: «Эй, это я!» и повернулся к телевизору.
Действительно экран заполнило лицо Джона. Из-за кадра голос репортера сказал:
– …но пока Бёрджесс остается на свободе, страх и паранойя продолжают расти в этом маленьком городе.
Голос Джона постепенно слабел:
– …и тогда мы увидели маленькую тварь, которая заползла ему в рот. Я стоял не дальше, чем в двух футах от него, и ясно ее видел. Это штука не из нашего мира. Я не имею в виду пришельцев, но она скорее все же межпространственная, по природе. Совершенно очевидно, что она может управлять разумом.
Я закрыл глаза и застонал.
– Я возвращаюсь, – сказала Эми. – Немедленно сажусь в автобус.
– Забудь, лекции важнее. Если ты опять провалишь английский, они вышибут тебя из страны. Мне кажется, это есть в «Патриотическом Акте».
– Я уже еду дорогой. Слишком поздно идти на лекцию.
– Ты же сказала, что не…
– Мы поговорим об это позже. До встречи.
Я закрыл телефон и поискал взглядом ботинки.
– Ты идешь домой?
– Я не могу остаться здесь, Джон.
– Да. Но, ты знаешь, эта штука сейчас в твоем доме.
– Ты думаешь, что есть еще одна?
– Я не знаю точно, но…
– Ты хочешь, чтобы я обеззаразил свой дом?
– Нет, я не это имею в виду. Эта штука, которая заползла во Фрэнки и захватила его. Она внезапно появилась в твоей кровати. Неужели ты думаешь, что это случайность? По-моему, она собиралась заползти в тебя.
В подобных делах я всегда могу доверять Джону.
– Не имеет значения. Согласен? У тебя слишком короткий диван. А о твой подлокотник я сломал шею. Кроме того, это спорный вопрос.
– Ты же не собираешься сейчас спать.
Я забрал у Молли коробку с кукурузными хлопьями, уже пустую и выгнутую по форме ее головы.
– Кстати, в новостях ты казался слегка чокнутым. Надеюсь, ты это знаешь.
– Что? Я сказал правду.
– И зачем? Ты сумел убедить только тех, кто и так съехал с катушек. Так и вижу, как прямо сейчас ты обновляешь свой блог. Для чего? Ну, сможешь ты рассказать всю эту безумную историю и стать еще одним чудиком, вещающим через Интернет. Но кому от этого будет лучше? На тебя будут смотреть как на чокнутого. На нас обоих будут смотреть как на чокнутых.
– Эй, уж не собираешься ли ты опоздать к психотерапевту, которого тебе назначил суд?
– Черт тебя побери.
Я посмотрел на часы. Он был прав.

* * *

Через город я ехал, как через оживший абсурд. Должен был проехать мимо больницы (ну хорошо, не должен, но любопытство – моя вторая натура), выглядевшей так, будто на нее обрушился ураган. За барьерами, перегородившими улицу, стояли новые фургоны. На КПП орудовали копы, не пропуская никого на парковку. Спустя три квартала мне пришлось пять минут ждать на перекрестке, пока мимо громыхала колонна зеленых грузовиков. Армия. Мне внезапно захотелось уехать отсюда как можно дальше.
Я почти надеялся, что найду офис психиатра закрытым, как если бы следующий после стрельбы день объявили национальным выходным. Не свезло. Люди пришли, потому что им за это платят.
Я влетел в приемную прежде, чем сообразил, что там есть кто-то еще. Нужно было посмотреть через окно или из коридора и подождать снаружи, потому что почти невозможно избежать неудобного разговора, если двое людей встречаются в приемной психиатра. Я попытался придумать благовидное извинение, развернуться и выйти, но лучшее, что пришло в голову, – это схватить стоявший в углу комнаты горшок с цветами, словно забирая его за долги. На это я не решился.
Когда я вошел, сидевшая в приемной дамочка ко мне даже не повернулась: все ее внимание поглощал телевизор, настроенный на «Фокс Ньюс», картинку сопровождала пальба. Господи Иисусе, день медленных новостей. В людей все время стреляют, верно? Сев как можно дальше от нее, я взял журнал и закрылся им. Похоже, очень много статей о свадебных платьях.
– Это происходит повсюду, знаете ли, – сказала женщина с другой стороны комнаты. Вероятно, около сорока пяти лет, волосы покрашены в отвратительный белый цвет.
– Что происходит? – спросил я.
– Одержимость демонами. По всему миру. Смотришь новости с Ближнего Востока и видишь, что это распространяется, как лесной пожар.
– Угу.
– А сейчас еще легче, потому что все души ушли.
– Хмм. – Я перевернул страницу журнала для новобрачных, полностью поглощенный рекламными объявлениями. Находиться в одной комнате с сумасшедшей бабой даже хуже, чем быть сумасшедшим самому. Она же все еще говорила.
– Вы знаете, что Вознесение уже произошло? В 1961 году. Творец призвал все души на небеса. Но тела остались. Вот почему кажется, что у всех живущих людей нет душ. Потому что их на самом деле нет. Вы видели на прошлой неделе историю человека, укравшего машину с младенцем на заднем сиденье? За ним погналась полиция, и он выкинул его в окно. Младенца! В наше время люди – просто животные. Поскольку у них нет души.
Я опустил журнал и медленно сказал:
– Это… это не самая плохая теория.
– Они называют это меткой зверя. Но им не надо никакой метки. Они сами становятся зверями со временем.
Дверь в кабинет врача скрипнула, открылась, и оттуда вышла сногсшибательная девица. Сбитый с толку, я на мгновение решил, что сегодня она заменяет моего психотерапевта. Но нет, конечно, она была пациенткой, и доктор Теннет вился за ее спиной. Чокнутая баба в приемной встала, поблагодарила доктора и вышла вместе с девушкой. Вот те на. Она не больная. Просто привезла сюда дочь.

* * *

Как только они вышли, доктор Теннет спросил:
– Что случилось с вашим глазом?
– Подрался с Джоном. Он сказал, что все эти советы и консультации пустая трата времени, а я ему сказал, чтобы он заткнулся ко всем чертям и не оскорблял вас и вашу профессию.
– Вы выглядите так, словно не спали всю ночь.
– А как я мог, если тут такое происходит? Вы сегодня новости смотрели? Не знаете, нашли они Фрэнки?
– Не похоже, что он жив. Вы знаете его?
– Что? Нет. Почему я должен знать его?
– Вы назвали его Фрэнки.
– Ну, я ходил с ним вместе в школу. Много лет назад. И, если вы имеете в виду, что я как-то связан с тем, что произошло, то нет, никак.
– Совсем не имел в виду.
– Потому что я в этом не участвовал.
– Прошу прощения, если я заставил вас почувствовать себя обвиняемым.
Я посмотрел в окно. Именно в это мгновение зеленый грузовик прогрохотал по улице.
– Почему здесь так много армейских грузовиков? Какая-то чрезмерная реакция, вам не кажется?
Не дав мне изменить тему, Теннет сказал:
– Мне бы хотелось вернуться к тому, о чем мы говорили в последний раз. Вы скрываете свое настоящее «я» от мира и чувствуете себя так, будто не в состоянии стать человеком, которому нечего скрывать. Вот прямо сейчас вы почувствовали, что я вас обвиняю. Я бы хотел поговорить об этом.
Я опять поглядел в окно и стал грызть ноготь. Черт побери, я не хочу быть здесь. В этом офисе, в этом городе, в этой жизни. Я хочу уйти. Я знал, что рано или поздно копы доберутся до Джона – он появился на этом чертовом телевидении в том месте, где они установили карантин – и, значит, со временем появятся и у меня. Какого черта я торчу здесь?
Потому что больше идти некуда.
– Не знаю, – ответил я. – Двадцать четыре часа назад я сидел на этом стуле, пытаясь оправдать то, что верю в безумные вещи. И вот, спустя всего сутки, весь город сошел с ума. Так что, по-моему, весь мир заболел моим сумасшествием, и, значит, меня можно освободить. – Я потер зудящие глаза и добавил: – Эти чудовища – настоящие, док. Я слишком устал, чтобы говорить что-то еще.
– Я читал кое-что из того, что вы с вашим другом пишите в Интернете. Иногда вы говорите о себе так, словно вы на самом деле монстр или, по меньшей мере, фрик.
– Ну, это метафора. Я хочу сказать, разве мы все не такие? Только что женщина в приемной сказала мне почти то же самое.
– То, что произошло прошлой ночью, вывело на поверхность все эти чувства. Как мне кажется.
Какое-то время я обдумывал его мысль, а потом сказал:
– Можно вас спросить, док?
– Конечно.
– Допустим, я бы захотел использовать ваш компьютер, вот этот, пообещав ничего не стирать. Что бы вы сказали?
– Ну, там конфиденциальная информация о пациентах, так что я не могу…
– Допустим, я пообещаю, что не буду смотреть информацию о пациентах. На самом деле я бы хотел посмотреть, какие сайты вы посещали в последнее время, историю. Что бы вы почувствовали?
– Вторжение в личную жизнь, конечно. У меня есть кредитные карточки, пароли и…
– Док, я говорю о порнухе. Найду ли я школьниц, занимающихся сексом? Или межрасовый секс? Инцест?
– Мне кажется, вы пытаетесь добиться от меня какой-нибудь реакции. Если вы чувствуете, что мы больше не можем беседовать, давайте продолжим в понедельник…
– Нет уж, послушайте. Несколько раз я просил Эми дать мне на время ее компьютер, и она тут же отдавала мне его. Без вопросов и колебаний. Она сидела, смотрела мне через плечо, видела каждый файл, каждое изображение и ни разу не вздрогнула. Ей нечего скрывать. Если бы у меня был прибор, через который я мог бы рассматривать ее мозг, – ее бы и это устроило. Ей удобно быть такой, какая она есть. Но, с другой стороны, а что если она попросит воспользоваться моим ноутом? Черт побери, там много всякого дерьма, и если она увидит его, то позвонит копам. И если бы она увидела мой мозг в тот момент, когда я смотрю на другую девчонку, она бы расплакалась.
Он кивнул.
– То есть вы чувствуете, что должны скрывать часть себя, а она нет.
– И так всегда. На планете Земля живут люди двух видов: Бэтмен и Железный Человек. Бэтмену есть что скрывать, верно? Каждую секунду каждого дня Брюс Уэйн знает, что если кто-нибудь обнаружит его тайну, то его семья погибнет, друзья умрут, а всех, кого он любит, замучают до смерти переодетые супернегодяи. И он должен жить с этой тайной, которая каждый день грызет его изнутри. Но не Тони Старк. Этот открыт настежь. Он говорит миру, что он Железный Человек, и ему насрать на все. Над ним не висит никакая тень, и он не тратит энергию, выстраивая вокруг себя стены из лжи. Каждый человек один из них: один прячет от всех свое настоящее «я», иначе, если станут известны его привычки, склонности или преступления, его жизнь полетит в тартарары; другой не такой. И эти группы живут в одной и той же вселенной.
– И вы считаете себя Бэтменом.
Я закрыл глаза.
– Сколько, как вы сказали, стоит час этого лечения?
– Я имею в виду, что вы принадлежите той категории людей, которая считает, что окружающие очень плохо отреагируют, если узнают их настоящие мысли и чувства.
– Но не потому, что они подумают, будто я псих. Они уже так думают. Но потому, что произойдет черт знает что, когда они узнают правду. Сами знаете, каковы они, эти люди. Вы об этом книги пишите, верно? Групповая паника, и все такое?
– То есть вы считаете, что правда вызовет массовую истерию.
Я пожал плечами и кивнул на окно.
– Посмотрите туда. Сами увидите.
– Это действительно так, и даже больше, чем вы думаете. Не говорите никому, но, похоже, меня попросят заняться этим случаем. Стрельбой в больнице, я хотел сказать.
– Как специалиста по психологии для поиска Фрэнки?
– О, нет, нет. Для работы с общественностью. Сейчас всех охватила паника, сами видите. Надо постараться, чтобы никто не нажал на курок, ведь некоторые уже дежурят у черного входа своего дома с винтовкой в руке, готовые стрелять по любой тени во дворе, то есть по соседям. Страх может убивать, а я, как вы можете видеть по моей книжной полке, гмм… что-то вроде эксперта.
«Было бы великолепно, – подумал я, – иметь такую работу, при которой страх – то, что случается с другими людьми».
Я в очередной раз поглядел в окно и сказал:
– Доктор Теннет, а вы сами когда-либо боялись?
– Да, конечно, но, как вы знаете, эти сеансы не для меня…
– И, кроме того, в вашем мире все имеет невинное объяснение, верно? Пчелы, всегда пчелы. Даже случай с Фрэнки. Вы будете стоять перед батареей микрофонов и убеждать публику, что все это – пчелы?
– Наверно, вы почувствовали, что я пренебрежительно отношусь к вашим страхам. Если так, я извиняюсь.
– И все-таки, доктор, вас что-нибудь пугает? Что-нибудь иррациональное?
– Конечно. Сейчас я расскажу вам самый смущающий меня пример. Мне кажется, я должен сделать это, чтобы компенсировать историю с пчелами. Вы любите научную фантастику?
– Не очень-то. Скорее, моя подруга.
– Хорошо, но сериал «Звёздный путь», в котором телепортируют людей, вы наверняка знаете. Помните: «Поднимай меня, Скотти»?
– Ага. Транспортеры.
– Вы знаете, как они работают?
– Ну… какие-нибудь специальные эффекты. Компьютерная графика или что они там используют.
– Нет, я имею в виду вселенную сериала. Там разбирают тело на молекулы, поднимают по лучу и собирают обратно в конце.
– Точно.
– Вот это и пугает меня. Я не могу на это смотреть. Меня это вгоняет в панику.
Я пожал плечами:
– А меня нет.
– И все-таки, подумайте. Тело сделано из разных атомов. Углерод, водород, кислород и так далее. Так что этому транспортеру нет смысла посылать твои атомы на тысячи миль. Один атом кислорода ничем не отличается от другого, так что достаточно передать по лучу план твоего тела. А в месте назначения тебя соберут из атомов, находящихся поблизости. Так что если на планете, куда тебя посылают, есть водород и углерод, тебя соберут из того, что под рукой, ведь результат все равно один.
– Точно.
– Итак, это больше похоже на посылку факса, чем письма. Транспортер – эта такая машина для посылки факсов, которая разрушает оригинал. Твое настоящее тело вместе с мозгом исчезает, тает. А это означает, что на другом конце вовсе не ты, а твоя точная копия, сделанная машиной. А сам ты – мертв, твои атомы свободно летают внутри корабля. Хотя во вселенной сериала никто этого не понимает.
И все-таки ты мертв. Мертв до скончания веков. Все твои воспоминания, эмоции и мысли закончились прямо здесь, на этой платформе, навсегда. Твоя жена, дети и друзья больше никогда не увидят тебя. Вместо тебя они увидят неестественную фотокопию, появившуюся на другом конце. И, поскольку эта технология используется постоянно, все люди, которых мы видим на корабле, являются копиями копий давно умерших людей, испарившихся членов экипажа. И никто этого не понимает. Они все продолжают беззаботно входить в машину, которая убивает сто процентов людей, использующих ее, но никто этого не понимает, потому что каждый раз с другого конца выходит совершенная копия жертвы.
Я уставился на него:
– Почему вы мне это рассказали?
Он пожал плечами:
– Вы сами спросили.
Его лицо ничего не выражало. Я вспомнил этого азиатского парня, время от времени исчезавшего в магической двери ларька с буррито, а потом появлявшегося неизвестно где. В это мгновение я почти спросил Теннета, что он знает и кто он такой.
Не знаю. Может быть, это все равно ничего бы не изменило. Может быть.

18 часов до Эпидемии 

Часы шли, но копы не появлялись ни в моем доме, ни в квартире Джона. Все утро я беспокоился, что же скажу им, когда они придут, но настал полдень, и я уже больше беспокоился о том, почему они не пришли. Похоже, дела приняли такой оборот, что им стало не до нас.
Далеко за полдень я обнаружил, что стою за прилавком, пытаясь ногтем снять с DVD магнитную наклейку от воров (DVD – это такой диск, на который в мое время записывали фильмы. Не знаю, есть ли они еще в то время, когда ты читаешь эти записки). Я знаю, что уже не один раз жаловался на боль в глазу и плече, но тут хочу сказать, что и укус на ноге начал ныть, как сукин сын.
Я бы хотел позвонить и взять выходной по болезни, но уже использовал все за год, и до января не мог взять ни одного. Я брал довольно много выходных, по большей части в те дни, которые называл «Дни Душевного Здоровья». В эти дни я просыпался в таком настроении, что был готов убить любого, кто спросил бы меня, верну ли я двухдневный заем в среду или в четверг.
Я работал в «Уолли Виде-О!» уже пять лет, одним работником из трех; начал сразу после того, как меня вышибли из колледжа. В то время я услышал, как прославился Квентин Таран-тино: его заметили, когда он работал в видеопрокате, – хотел попытаться работать и писать сценарии. Дело в них происходило в будущем, и там должен был быть коп с думающим огнеметом в руках. В девятнадцать лет это казалось великолепной идеей. Но все дело в том, что у меня не было родителей, и никто не мог сказать, что я направляюсь вниз по дороге, вымощенной крайне ошибочными представлениями о том, что мир у тебя в долгу.
Люди, которые меня вырастили – я не буду упоминать их имена, – сделали все, что могли. Прекрасные люди, глубоко религиозные. Они обращались со мной так, как если бы я был маленьким африканским ребенком, которого они спасают. Они знали историю моей жизни, знали, что я никогда не видел отца. Позже, когда были неприятности в школе и меня вышибли оттуда из-за того, что один мальчик умер, они по-настоящему поддержали меня и встали на мою сторону. Вскоре после этого они переехали во Флориду и намекнули, что дела пойдут лучше, если я не последую за ними.
Моя настоящая мать жила в Аризоне вместе с десятком других людей; они называли себя «смесь». Пару лет назад она прислала мне письмо, тридцать страниц каракулей на тетрадной линованной бумаге. Я не пробился дальше первого абзаца и сразу перешел к последней фразе: «Я надеюсь, что ты уже делаешь запасы, как я и говорила тебе, потому что силы Антихриста первым делом попытаются разоружить нас».
Содрав с DVD пластиковый ярлычок от воровства, я положил диск в коробку и взял из кучи другую. Вынув из нее диск, я начал сдирать наклейку. Оглянувшись, увидел в магазине только одного клиента. Парень носил ковбойскую шляпу, а его джинсы выглядели как нарисованные.
Телевизор, который мы поставили в дальнем углу магазина, должен был показывать нашу рекламу, но я перевел его на канал новостей, выключив звук и включив обычно скрытые субтитры. Каждые двадцать минут они возвращались к «стрельбе в больнице». Ковбой в тугих джинсах подошел к прилавку с «Основным инстинктом 2» и «2001: Космическая Одиссея». Как он вообще может ходит в таких джинсах? А если он пукнет, они надуются?
Я взглянул на телевизор и увидел репортера, стоящего перед уличной баррикадой. Субтитры говорили о копах, разгонявших злую толпу тех, кто пытался попасть в больницу и повидать родственников или знакомых. Ковбой дал мне клубную карту, и я вбил ее номер в компьютер. Выскочила информация о нем:

ИМЯ: Джеймс Дюпре.
ПРОСРОЧЕННЫХ ДИСКОВ: 0.
СТАТУС: А.
КОММЕНТАРИЙ: этот парень носит те же штаны, которые я носил ребенком.
Все, кто работал в «Уолли», знали об оскорблениях пользователей, содержавшихся в компе. За них мы должны поблагодарить Джона. Несколько лет назад я упросил хозяина взять его на работу, и он сумел продержаться несколько месяцев. Перед увольнением он ухитрился добавить в поле «Комментарий» что-нибудь о любом пользователе, которого обслуживал, например:

ИМЯ: Карл Гасс.
КОММЕНТАРИЙ: Если у него нет штрафов за просрочку, а ему сказать, что есть, он потеряет свой чертов рассудок.

ИМЯ: Лиза Фрэнкс.
КОММЕНТАРИЙ: Имел с ней секс 15/11.

ИМЯ: Кара Буллок.
КОММЕНТАРИЙ: Думает, что у меня английский акцент. Не забудь.

ИМЯ: Чет Бейрах.
КОММЕНТАРИЙ: Он него всегда несет рыбой. Похоже он живет рыбалкой. Очень обижается, лучше ему об этом не говорить.

ИМЯ: Роб Арнольд.
КОММЕНТАРИЙ: Вылитый белый Патрик Юинг!

ИМЯ: Шерил Маккей.
КОММЕНТАРИЙ: Имел с ней секс 16/7.

Я дал ковбою сдачу, при каждой возможности смотря через его плечо на телевизор. Там постоянно повторяли старые кадры, показывая следы от пуль на стенах и пустые гильзы на полу. Ковбой, заметив мой взгляд, повернулся и тоже взглянул на экран.
– Страшновато, твою мать, а?
– Ага, – сказал я.
– Весь этот чертов мир катится в тартарары, вот что я думаю.
– Ага, скорее всего.
– Ниггер в Белом доме.
– Ну.
Ковбой ушел. Он засунул бумажник в задний карман, и я представил себе, как тот вылетает наружу под давлением ткани. Я схватил DVD и опять стал снимать наклейки.
Шесть месяцев назад мне написали, что в мое дежурство крадут DVD больше, чем в любое другое. А что я могу сделать? Бежать за мальчишками, которые пытаются украсть наши диски, и драться с ними? Я решил, все дело в том, что наклейки, активирующие сирену на двери, находятся не на самом диске, а на коробке к нему. В результате воры за несколько минут соображают, что надо просто вынуть диск из коробки и положить себе в карман. Да, в этом городе полно бедолаг, которые не могут позволить себе иметь комп с Интернетом и качать фильмы с пиратских сайтов.
Так что я написал в центральный офис злобное письмо, в котором сказал, что система защиты от воров – полный идиотизм, и если они хотят, чтобы люди не крали диски, надо ставить наклейки на сами диски. Они согласились, а я и еще пара сотрудников провели двенадцать часов, наклеивая этикетки на все новые диски. План работал замечательно вплоть до последнего четверга, когда клиент принес полностью испорченный диск: наклейка ухитрилась отклеиться внутри DVD-плейера. В результате маленький лоток, который выталкивает диск наружу, заело, и клиент с трудом вынул диск, поцарапав его. Еще через два дня другой клиент принес сломанный DVD-плейер. Диск опять застрял из-за наклейки, и клиент сломал дисковод, пытаясь освободить его.
В этот день меня в магазине не было – один из моих многочисленных «больничных». Но когда я пришел на следующий, меня приветствовало двадцать семь писем по электронной почте, от управляющих, региональных управляющих и других управляющих, о которых я раньше никогда не слышал. Все они говорили одно: удалить наклейки с каждого диска до 5 ноября.
Я рассказал об этом потому, что ты мог бы спросить, какого черта я вообще пришел на работу, если в городе что-то вроде нашествия монстров. Ответ: если я возьму еще один выходной, меня уволят; если не сниму сегодня эти наклейки, меня уволят; и даже если я смогу избежать увольнения по одной причине, две мне точно не потянуть. А вот если меня уволят, общество очень быстро решит, что я не заслуживаю электричества, воды, дома и еды. И будет право. И если ты думаешь, что это не слишком хорошая причина – прийти на работу в разгар такого бедлама, – значит, ты все еще живешь с папой и мамой.
Я взглянул на экран телевизора и увидел что-то новенькое. Запись с камеры наблюдения, расположенной внутри больницы. В цвете, но с такой скоростью, что люди, появлявшиеся в коридоре, в каждое мгновение телепортировались футов на пять. Кадр с женщиной, бегущей в ужасе. Потом опять студия, и парень постарше, в костюме, эксперт по чему-то там. Потом опять запись с камеры наблюдения, и вот тут я оцепенел. И услышал, как DVD, который я держал, падает на прилавок.
Неужели только я увидел это?
Они прокрутили запись еще раз. Первый кадр: Фрэнки в вестибюле больницы держит няню за горло. Следующий кадр: охранник вытянул руку, пытается поговорить с Фрэнки. На следующем те же самые люди уже лежат, руки и ноги разбросаны во все стороны. Похоже, один кадр в секунду. И вот тот самый кадр, который поразил меня.
На самом верху экрана появился человек в черном. Я хочу сказать, весь черный от головы до ног. Полностью черная фигура. На следующем кадре, секундой позже, его уже не было.
Я молча глядел. Они вернулись в студию. Субтитры отстали, но не думаю, что видел упоминание о загадочной фигуре в вестибюле.
Зазвонил мобильник. Я ответил:
– Да.
– Дэйв? – Голос Джона. – Ты можешь посмотреть телек?
– Да, у нас здесь есть один. Я видел это.
– Штуку в вестибюле?
– Да. Человек в черном.
– Человек-тень.
– Что-то в этом роде.
– Черт побери, это уже не шутка.
– Это и раньше не было шуткой, Джон. Куча народу погибла.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Сегодня ночью тебе лучше спать с арбалетом.
– У меня больше нет арбалета. Копы конфисковали, помнишь?
– Ладно, тогда я к тебе приду. Принесу мою зажигалку. Будем спать по очереди.
– Нет. Погоди, ты хочешь принести что?
– Брось, парень, откуда ты знаешь, что Фрэнки не появится?
– Сейчас он безусловно мертв.
– Я не сказал, что он жив.
– Я занят, Джон.
– Конечно. Я постараюсь придумать какой-нибудь план.
– Делай что хочешь.
– Смотри за тенями.
– Джон, не наломай дров… – произнес я в замолчавший телефон.

17 часов до Эпидемии 

ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ: Следующая последовательность событий была передана автору Джоном, и я не пытался подкрепить эту версию свидетельствами очевидцев. И хотя нет свидетельств, прямо противоречащих этому отчету, многое из него кажется крайне невероятным. 

* * *

Джону понадобилось пять часов, чтобы найти Фрэнки Бёрджесса.
Быть может, на тебя это произведет впечатление, особенно если ты вспомнишь, сколько тренированных людей в униформе прочесывали в пятницу несколько квадратных миль вокруг больницы и ничего не нашли. Впрочем, Джон-то надеялся управиться быстрее. Но лишь к восьми вечера он столкнулся с Фрэнки носом через грязное переднее стекло, хоть и надеялся, что разрулит ситуацию при дневном свете. По темноте в Неназываемом творится черт знает что. Ну да, когда светло – тоже не сахар, но, по меньшей мере, видишь, куда бежать, когда надо делать ноги.
В любом случае в начале ноября темнеет в шесть. В три Джон поговорил с Дэйвом в видеомагазине, после чего целый час гонял на своем кадиллаке и пытался понять, что происходит в городе. Несколько сотен полицейских, добровольцы и Национальная гвардия обыскивали лесистую область к востоку от больницы, а также находившиеся поблизости пустые дома и трейлеры. Джон решил, что по-своему они правы. И ищут место, в которое помешанный раненый человек может заползти, чтобы умереть. Но там они Фрэнки не найдут. Это было бы слишком легко.
Конечно, местные копы должны знать побольше; они-то понимают, что произошедшее в больнице – просто еще одно событие из тех, которые случаются в Неназываемом каждые несколько лет, когда город в очередной раз решает слететь с катушек. Джон представил себе шефа полиции, пытающегося подтолкнуть Национальную гвардию в этом направлении, и, может быть, даже предлагающего расширить поиск и принять еще какие-то дополнительные предосторожности, кроме карантина. Специальную защиту слуха или защитные костюмы. И оцепить не только больницу, но весь город. Или штат. Но тогда военные стали бы задавать вопросы, много неудобных вопросов, и шеф быстро бы сдал назад, и только молился, чтобы все устаканилось. Можно подумать, это когда-либо срабатывало.
С другой стороны, Джон с самого начала думал о «монстре», потому что, сам знаешь, вся эта кутерьма закрутилась из-за монстра. И надо было только понять, с каким видом монстра мы столкнулись на этот раз. На самом деле есть только два вида, да ты и сам знаешь, если посмотрел хотя бы пару ужастиков: Размножающиеся и Неразмножающиеся. Франкенштейн, например, попал бы во вторую категорию, если бы существовал. Он был фрик, одиночка, и, как только его убили, исчез. Проблема решена.
Размножающиеся – совсем другое дело, гораздо худший вариант. Среди них есть медленно размножающиеся, вроде вампиров (если бы они существовали, хотя их нет): они размножаются в маленьких количествах строго контролируемым способом, и больше стараются сохраниться, чем распространиться. Но бывают и быстро размножающиеся, вроде зомби (если бы они существовали, хотя их нет): ничем другим они и не занимаются. Вот это действительно ходячая эпидемия, самый худший из всех возможных сценариев, поскольку такие твари гипотетически способны стереть цивилизацию с лица Земли. Это и есть самый худший из страхов человечества; вот почему половина всех романов ужасов, фильмов, постеров и видеоигр посвящена зомби. Так что в ситуации, вроде этой, первым делом надо понять, с какой категорией существ ты имеешь дело. Если определился на первом шаге, делаешь второй, основываясь на первом: надо определить, что тварь собирается делать дальше. А потом уже третий: ты должен понять, можно ли ее убить, например бензопилой.
И что мы имеем в нашем случае? Маленькую тварь, которая может проникать в голову человека и управлять его телом. Действительно весьма специфическая способность, решил Джон, требующая бесчисленного числа биологических механизмов и долгого развития. Так что маловероятно, что она принадлежит к типу Франкенштейна; это не генетическая ошибка без ясной цели, шатающаяся по миру только для того, чтобы кусать людей, пока кто-нибудь не выстрелит ей в голову. Нет, логика подсказывает, что это Размножающийся, который захватывает человеческое тело для размножения. И, конечно, Джона беспокоило, что этот маленький кусок дерьма выглядит уж очень похоже на насекомых, даже в обычных обстоятельствах печально известных скоростью размножения. Так что самый худший сценарий казался самым вероятным. И Джон подозревал, что кто-то на самом верху уже пришел к такому же выводу. Вот почему в Неназванном в тот прекрасный осенний полдень было невозможно остановиться на светофоре и не оказаться между парочкой армейских «хаммеров». И, скорее всего, именно поэтому оцепили больницу.
Но все-таки, как найти Фрэнки?
По оценке Джона, мозг Фрэнки не получил больших повреждений. Если уж, несмотря на тяжелые раны, тело еще функционирует, значит, основные системы нервов и мышц не повреждены. Так что и мозг должен был сохранить какие-то остатки инстинктов и импульсов. А ведь Фрэнки был копом.

* * *

Джон знал, что в городе есть всего пять магазинов, продающих пончики. Он позвонил туда, однако оказалось, что Фрэнки никто не видел. Где еще едят копы? Джон проехал мимо полудюжины закусочных, но и в них Фрэнки не было. Джон уже начал волноваться, до темноты оставалось всего два часа. Но потом, заскочив в Вафельный дом, нашел то, что искал:
Вафли.
В этот момент он был голоден как волк, но, давайте посмотрим правде в глаза, в такие дни «завтракаешь за ужином». Черничные вафли и картофельные оладьи, которые он запил банкой пива, найденной в куртке.
Около пяти Джон остановился около трейлера Манча. Мич «Манч» Ломбард был одним из трех бас-гитаристов в группе «Трехрукая Салли» и когда-то учился в школе вместе с Джоном. А еще он был добровольцем-пожарным и, следовательно, имел полицейскую рацию-сканер. И Джон решил, что здесь он может узнать результаты облавы и придумать новый план.
Там уже была пачка чуваков, которые играли в Guitar Hero и пили ту самую фиолетовую смесь 7Up с микстурой от кашля – из-за этой дряни Джон в прошлом году угодил в больницу. Стив Гамин пришел с огромным ящиком замороженных наггетсов, свиснутым из «Макдональдса», в котором работал. Они зажгли фритюрницу и целый час только и жрали эти наггетсы. Там была японская девчонка, то ли бухая, то ли тупая как пробка. Она еле стояла на ногах и смеялась над всем, что происходило. Джон чего-то такое принял и вдруг начал болтать по-японски. По меньшей мере он так думал. Он говорил девице слова, которые звучали как японские, и при каждом слове та заходилась так, что почти писала кипятком.
Но он не забыл о своей миссии. Изредка Джон слышал возбужденные голоса из рации и заставлял всех замолчать. Правда, в конце концов всех это задолбало, и они не слушались. Заглянули Хэд Фейнгольд со своей подружкой и ящиком вина, который Дженни выиграла в каком-то конкурсе, и внезапно началась вечеринка. Чуть позже Хэд вышел наружу блевать и заснул на земле. А Джон обнаружил, что целуется взасос с этой японской девицей, но она называла его другим именем, и тут он сообразил, что она весь вечер путала его с другим парнем. Неужели для японцев все белые парни выглядят одинаковыми? Джон встал с дивана и сказал ей, что идет в ванную, а потом тихо накинул куртку и выскочил за дверь.
«Черт побери, уже темно», – подумал Джон.
Он увидел, что Хэд, лежавший на веранде под грилем, отключился. Вернулся в трейлер и нашел ватное одеяло и подушку. Потом опять вернулся туда, где лежал Хэд, накрыл его одеялом и сунул подушку под голову. И только Джон собирался сделать ноги, как услышал, что рация за его спиной затрещала. Диспетчер сообщил копам, что поступила жалоба с фермы к западу от города, на которой выращивали индеек. Какой-то бродяга стащил индеек. В ответ коп заявил кодированным полицейским способом, что у них сейчас есть дела поважнее.
Джон спрыгнул с веранды и бросился в свой старый кадиллак. Пристегнулся ремнем, как делал всегда, потому что никогда не знал, не понадобится ли прыгать через что-нибудь. Мотор взревел, и фары прорезали ночь.

* * *

Свой старый кадиллак Джон унаследовал от двоюродного дедушки, умершего прошлым летом. В семье разгорелся горячий спор о том, кому всучить эту ужасную машину – никому не хотелось везти ее на свалку. Джон вызвался и с тех пор ездил на ней.
Когда Джон вывалился на хайвей, из старого кассетника громыхали «Криденс». Он ненавидел «Криденс», но их любил дедушка Пат, вероятно. Или, возможно, это была последняя лента, которую он слышал перед тем, как все кнопки допотопной звуковой системы перестали работать. В любом случае кассетник постоянно играл – сторона А, конец, автоматический переворот, сторона Б. Всегда. И так громко, как только мог. Его нельзя было остановить, ленту нельзя было вынуть. Ручка громкости исчезла, оставив после себя пустую дыру; не было даже маленького стерженька, который можно было бы схватить остроносыми щипчиками. На каждой стороне приборной панели Кэдди было по большому выступу – громкоговорители, по мнению Джона; он обмотал их изолентой, надеясь приглушить звук кассетника. Напрасная надежда! «Криденс» решили, что их всегда должны слышать.
Джон направился по хайвею на юг, затем повернул налево на сельскую мощеную дорогу без разделительных линий и пересек переезд. Потом вокруг озера, к ряду огромных низких зданий, выкрашенных в синее. Фабрика индеек. Посыпанная гравием дорожка вела направо, и Джон так резко повернул на нее, что, как ему показалось, встал на два колеса. Кэдди ревел и подпрыгивал на ухабах грязной дороги, его зад мотался вправо-влево, как будто он ехал по льду, куски гравия бились о днище с таким звуком, словно лопался попкорн.
Джон глядел вокруг во все глаза, пытаясь найти Фрэнки. Он чувствовал себя не слишком хорошо – вафли, пиво, наггетсы, вино и гигиеническая помада японской девицы никак не хотели мирно соседствовать в животе…
БУМ!
– О, ЧЕРТ, ЧЕРТ!
Он кого-то ударил. Пока нога Джона бешено пыталась найти тормоз, на капоте что-то извивалось. К переднему стеклу прижалось лицо, и это был…
– ФРЭНКИ! ЧЕРТ!
Джон хлопнул по тормозам, и Кэдди закрутился по гравию. Фрэнки и не подумал слетать с капота.
Джон протянул руку к заднему сиденью за бензопилой, которой там не было, – он забыл заехать к Дейву и забрать ее из сарая.
Фрэнки уже протянул руку через боковое стекло и схватил Джона за рубашку. Тот стряхнул с себя руку, бросился к противоположной двери, вывалился наружу и покатился по земле. Потом встал и понесся, как угорелый. Джон изо всех сил работал руками, мчась к свету, горевшему в одном из зданий; он судорожно выдыхал сигаретные окурки, скопившиеся в легких. За собой он слышал тяжелые шаги.
Джон добрался до здания. Вот дверь. Джон рывком распахнул ее.
Долбаный запах. Вот же мразота. Одно из тех зловоний, которые, кажется, сами выделяют тепло. Плесень, помет и гниющее мясо. Его ударило, как будто он о стену приложился. На мгновение ему показалось, что все здание на фут в снегу, – в этом невозможно огромном зале все было белым, насколько глаз мог видеть. Индейки. Индейки, такие жирные, что невозможно было увидеть пол – повсюду белые перья, крошечные дергающиеся головы и хлопающие крылья; птицы прыгали, бесились, визжали и даже летали по воздуху, доказывая, что Бог ошибся, разрешив им летать.
Джон опять побежал, распинывая индеек и глотая воздух, иногда с перьями. Он искал оружие. Где на этой чертовой ферме может быть бензопила? И тут его осенило. Он схватил ближайшую индейку, развернулся и швырнул ее в преследователя. Фрэнки поймал птицу, похожую на хлопающий крыльями набивной мяч, изучил ее, повернулся и побежал к выходу.
– Черт побери, – заорал кто-то за спиной Джона. – Ты дал ему еще одну индейку. Тебе придется заплатить за нее.
Пара парней в серых комбинезонах.
– Оружие! – крикнул Джон тому, который выглядел так, как будто он понимает английский. – Нам нужно оружие! Этот парень! Фрэнки! Он вернется назад, когда слопает индейку. Возьми бензо… ОЙ!
Какая-то индейка укусила его за лодыжку.
Погоди, нет, не индейка. Один из этих чертовых монстров – пауков.
– Твою мать! – Джон ударил паука ногой достаточно сильно, как подброшенный в воздух мяч для регби, и ожидал, что тот полетит по воздуху, но проклятая тварь ухитрилась каким-то образом зацепиться за ботинок и приземлиться где-то в десяти футах. Один из чуваков в комбинезонах залопотал что-то по-испански.
Джон повернулся к ним и сказал:
– Надо ее убить! Помогите мне убить эту тварь. Мне кажется, Фрэнки срет ими!
Чуваки тут же слиняли. Оставалось надеяться, что они вернутся с бензопилой. Джон отступил назад, сообразив, что паук оказался между ним и дверью.
А вокруг все хлопало крыльями и курлыкало. Похоже, там, где приземлился паук, индейки посходили с ума. Джон увидел, как паук приклеился к какой-то птице. Потом одна из лап паука выстрелила, став жесткой и в десять раз длиннее. Она, словно шампур, проткнула четырех индеек; в воздух взлетел небольшой фонтан из крови и перьев. Паук удлинил другое щупальце и опять проткнул четырех птиц. Еще раз. И еще. Все четыре ряда индеек соединялись в центральной точке, где находилось тело паразита.
С пола поднялся Х-образный монстр ростом с человека. Два ряда индеек образовали руки, еще два – ноги. Птичий Вольтрон неуверенно шагнул к Джону, потом еще и еще. Тот заметил, что после нескольких шагов оба ряда индеек, которые монстр использовал как ноги, превратились в розовую массу, покрытую перьями. Пару секунд Джон стоял как вкопанный, пытаясь решить, происходит ли это все на самом деле. Наконец сообразил, что лучше всего просто сбежать.
Ринувшись через здание и отшвыривая со своего пути индеек, он заметил в противоположной стене дверь и выскочил через нее наружу. И там – словно в ответ на мольбу пьяницы, слишком пьяного и одеревеневшего, чтобы молиться, – стоял грязный белый пикап со стершимся изображением индейки на двери, и его мотор работал. Джон прыгнул на водительское сиденье, схватил рычаг переключения скоростей на рулевой колонке и только тогда сообразил, что включил поворотник. Он посмотрел вниз и нашел рычаг, но тут его в лицо ударил вонючий узел из крыльев и перьев. Первая индейка ударила его прямо в челюсть.
Джон отпихнул птицу, пытаясь выпихнуть ее обратно в окно, – безуспешно. Он нашел рукоятку, которая закрывала окно, и индейка безумно закулдыкала, когда он прижал ее стеклом. За ней был весь ряд ее сородичей и все остальное тело человека-индейки. Джон включил скорость и нажал на газ, потащив за собой избитое тело, сделанное из одержимых птиц.
Управляя машиной правой рукой и беспорядочно молотя по клювастому монстру кулаком левой, Джон прорвался через изгородь из проволочной сетки и проложил борозду через мешки с кормом. Он крутанул руль, едва не врезавшись в здание, от которого только что отъехал, и обнаружил, что направляется прямо к переезду; ветер дул через щель в окне, наполняя внутренность кабины перьями.
Дорога повернула, но не Джон, и внезапно он запрыгал по каменистой земле, а коллектив индеек сердито курлыкал при каждом толчке. А потом земля кончилась, и он взлетел в воздух.
Удар. Руль стукнул его в лицо. Джон услышал всплеск. У него еще было время подумать, что Фрэнки жив и Дейв этого не знает.
А потом все почернело.

12 часов до Эпидемии 

Примерно в девять вечера я закрыл «Уолли». Я ничего не слышал от Джона с тех пор, как он позвонил мне в полдень, и считал это хорошим знаком: скорее всего, он забыл обо всем этом деле и уснул на диване, смотря бои UFC.
Смотри за тенями.
Совет от Джона. Пожалуйста. Это же долбаный Неназываемый. Это вроде как напоминать пассажиру Бруклинского метро, что не стоит ласкать бродяжек в местах, обычно прикрытых трусиками. Я отправился домой и обыскал комнату за комнатой. Ничего необычного. Ничего такого не было в шкафах и на чердаке, насколько я мог сказать после того, как высунулся с фонариком из люка в коридоре. Сначала я решил, что должен проверить и погреб, но потом плюнул на это дело.
Тем не менее я зажег все лампы в доме. Помнил, что электричество отключилось, когда появился маленький ублюдок, и подготовился к этому. У меня был светодиодный фонарик, маленький, но настолько сильный, что мог осветить полдвора, и еще связка из шести красных сигнальных ракет, которую я положил рядом с кроватью; достал ее из тайника в сарае. Сев на кровать так, что моя спина оказалась в углу и я видел всю комнату, я достал ноутбук.

* * *

– Что с твоим глазом? – спросила Эми из окна, открытого веб-камерой.
– Я рассказал о тебе своей психиаторше. Она сошла с ума от ревности и кинулась на меня с ножом.
– Это из-за происшествия в больнице, да?
– Нет.
– Я уже купила билет на автобус, приеду завтра.
– Эми. Не надо. Верни билет. Ничего особенного не произошло, все это преувеличение. Один парень спрыгнул с катушек и застрелил несколько чуваков, вот и все.
– Джон по телевизору сказал кое-что другое.
– Это между мной и Джоном. Ты сама знаешь, что иногда он несет лажу.
– По новостям сказали, что армия уже там.
– Только Национальная гвардия или что-то в этом роде. Они пытаются успокоить людей, это их стратегия – после одиннадцатого сентября они считают, что лучше порезче реагировать на самые маленькие происшествия, чем ничего не делать, рискуя ошибиться.
– И что произошло?
– Я просто… ничего. Парень поехал крышей, все перепугались, но теперь уже все кончилось. На самом деле.
– Хорошо. Кстати, я все равно приеду. Я тебе нужна. Я точно знаю, что ты вне себя. Я уже видела тебя таким. Ты боишься и пытаешься действовать так, как будто не боишься.
Я вздохнул:
– Если я тебе расскажу, что происходит, ты включишь задний ход?
– Возможно.
После долгой, даже драматичной паузы я сказал:
– Прошлой ночью я кое-что видел. И это вроде как меня возбудило.
Ее глаза зажглись:
– Неужели? И что?
– Ну… Джон, он случайно послал мне фото своего члена.
Она сморщила нос.
– Фу. А ты уверен, что случайно?
– Я знал, что ты найдешь способ сделать все еще хуже, дорогуша.
– Ты выглядишь ужасно, – серьезно сказала она.
– Мне нужно поспать. Но сначала я должен был услышать твой голос, вот и все.
– О, как мило. И о чем ты хотел поговорить?
Я опять поглядел в окно. Сегодня ночью никаких звезд.
– Чисто гипотетически, – сказал я. – С тобой все будет хорошо и без меня, лады? Нет, серьезно, если со мной что-то произойдет, ты же не скопытишься, верно? Найдешь кого-нибудь получше, а?
– Я ненавижу, когда ты в таком настроении, Дэвид.
– Просто скажи мне, что ты будешь в порядке. Тогда я буду спать лучше.
– Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя.
– Я приеду завтра.

11 часов 45 минут до Эпидемии 

У Джона промокли ноги. Темно. Он попытался вспомнить, где находится. Неужели опять оказался в детском бассейне? Через плечо переливается вода.
Эй, это же руль!
Значит, он в какой-то машине. Но через ветровое стекло не видно ни черта. Ноги мерзнут. Что-то бежит мимо стекла…
Пузыри?
Колени Джона стали холодными. Он потянулся вниз, и рука окунулась в воду. «ЧЕРТ ПОБЕРИ, Я ЖЕ ПОД ВОДОЙ, БОЖЕ МОЙ»
В его голове все перепуталось, и он начал глупо шарить вокруг незнакомой панели управления. И включил дворники. Никакого эффекта. Все больше верениц пузырьков проплывало мимо ветрового стекла – из машины через сотни трещин убегал драгоценный воздух: этот пикап делали не для того, чтобы его топили.
«МОЙ ВОЗДУХ, – дико подумал Джон. – ЭТО УТЕКАЕТ МОЙ ВОЗДУХ».
Он сообразил, с опозданием, что вода, намочившая левую руку, сочится из приоткрытого окна. Он повернулся к дверце и столкнулся лицом к лицу с мокрой индейкой.
Джон отбросил ее в сторону и схватился за ручку дверцы. Попытался открыть ее и ему показалось, будто кто-то навалил снаружи пару тонн песка. Тогда он уперся в дверцу обеими ногами, и внутрь хлынула ледяная вода. Грузовик быстро наполнялся. Вода достигла груди, каждый мускул кололо, как иголками. Джон учащенно задышал, изо всех сил пытаясь опять закрыть дверь, чтобы не утонуть.
Спустя пять секунд он обнаружил в крыше кабины крошечную щель и приник к ней, вместе с каждым вздохом хлебая застоявшуюся, с металлическим вкусом, воду. А потом тишина.
Моргающий. Под водой. Замерзший с головы до ног. В первый раз с того мгновения, как он вылез из матки матери, Джон хотел дышать и не мог.
«МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ, СУКА, Я ПРОБУЮ ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ В МОЕЙ ЖИЗНИ, ВОЗДУХ, КОТОРЫЙ В МОИХ ЛЕГКИХ. ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ, КОТОРЫМ Я КОГДА-ЛИБО ДЫШАЛ. ЭТО ЧЕПУХА, ПАРЕНЬ».
Внезапно слева от него оказалась открытая вода: дверь, которую несколько мгновений назад было невозможно открыть никакими усилиями, неторопливо открылась сама. В воде плавала огромная связка утонувших индеек. Джон рванулся к двери и с ужасом обнаружил, что приклеился к месту; все происходящее напоминало ночной кошмар.
«РЕМНИ БЕЗОПАСНОСТИ, ТЫ ВСЕ ЕЩЕ ПРИСТЕГНУТ, ГЛУПЫЙ УБЛЮДОК».
Пальцы в холодной воде закоченели, и освободить себя казалось почти невозможным. Так темно. Джон сообразил, что видит только благодаря огонькам на приборной доске, которая почему-то еще работала. Он стал судорожно дергать застежку и спустя вечность почувствовал, что освободился. Он так обрадовался этому, что выпустил весь воздух, который держал во рту, и потом беспомощно смотрел, как жизнь убегает от него стайкой серебряных пузырей.
«МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ, ВЕРНИСЬ. МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ВОЗДУХ НЕ ВЕРНЕТСЯ».
И Джон, как безумный, поплыл за пузырьками, отталкивая с дороги мертвых индеек. Вода в ноздрях, легкие горят. Пузырьки не всплыли наверх, но, скорее, поплыли влево. Придурки. Он погнался за ними. Надо вернуть себе воздух.
Огоньки. Мозг уже умирал? Джон поплыл за пузырьками к огонькам. И выскочил на поверхность.
Протерев глаза, он увидел над собой уличные огни. Оглянувшись, заметил пару красных задних фар, горящих в двух футах под поверхностью; они казались глазами затаившегося морского чудовища. Глубина была не больше восьми футов, а он едва тут не утонул. Господи.
Джон прошлепал по воде, и стал взбираться на берег, хватаясь за траву; сверху, с хайвея, к нему устремились красные и синие огоньки.
И вот они появились.

* * *

Часом позже Джон сидел со скованными руками в полицейской машине. Ему совершенно не удалось впечатлить полицейских, которые хотели только связать и сжечь всех в радиусе десяти миль. Ему не удалось даже убедить кого-нибудь из копов ссудить ему мобильник. Его собственный не включался, и на самом деле из него еще капала вода. Но Джону нужно было связаться с Дэйвом.
Рядом с ними остановилась еще одна машина. Но не полицейская – ярко-серебристая и спортивная. Чувак в штатском вышел наружу, сверкнул значком и заговорил с копами. Ага, в конце концов они пригласили для расследования крутого полицейского. Теперь они хоть что-то сделают. Крутой полисмен подошел к патрульной машине, в которой сидел Джон, и распахнул дверь.
– Ты Джон, верно?
– Послушай меня, – сказал Джон. – Вашим парням нужно отправиться в дом Дэвида Вонга. – Он назвал адрес. – Фрэнки все еще жив, он передвигается и из него выползает всякая дрянь. Сейчас он наелся индеек и я думаю, что отправится к Дэйву.
– Сейчас я хочу, чтобы ты немного помолчал. Сегодня вечером ты много пил?
– Не больше, чем обычно. Мы зря тратим время…
– Кто привез тебя сюда?
– Я сам. Я решил, что найду Фрэнки здесь, и я…
– На чем ты приехал?
– На своем кадиллаке.
– Ну, сейчас его здесь нет. Ты уверен, что приехал без своего друга Дэйва? Ведь вы оба те самые парни, которые охотятся на монстров, верно? С веб-сайтом и прочим.
– Послушай меня. Я думаю, что Дэйв у себя дома, и если Фрэнки направляется туда, вам нужно быть там раньше.
– Хм. Ты думаешь, что Фрэнки собирается убить Дэйва. Потому что «из него выползает всякая дрянь», а?
– Я думаю, что ты знаешь о нас – ты сам сказал. Чувак, если ты не отправишься туда, и как можно быстрее, Дэйв окажется в большой опасности.

6 часов до Эпидемии 

Я проснулся в своем туалете, испуганный. Отключился, сидя на унитазе. Чертовски длинный и поганый день.
Три утра. Я попытался позвонить Джону, и мне ответил автоответчик – типично для Джона. Джон идеально выстроил свою жизнь: он мог достать меня в любой момент, если ему было что-то нужно, но все мои звонки к нему тщательно экранировались. Все всегда происходило на его условиях. Я проковылял через весь дом, зная, что все равно не смогу заснуть, пока темно, но не представляя, что могу еще делать. Ноут лежал на кровати, я зашел на сайт CNN и нашел видео с камеры слежения. Движущаяся тень слетела в вестибюль. В кадре было три человека, никто из них ее не заметил и никак на нее не отреагировал. Как и Фрэнки, который никак не реагировал, когда инопланетное насекомое сидело прямо перед ним. Невидимое.
Я подвигал ползунок видеоплейера назад и вперед. Перемотал к началу, запустил. Перемотал, запустил. Черный призрак спланировал в вестибюль больницы. И никто не заметил.
Забудь об этом. Просто смешно.
Я закрыл ноут, накинул куртку и засунул фонарик и одну сигнальную ракету во внутренний карман. Когда подошел к входной двери, Молли уже терлась о мои колени. Виляя хвостом, она сказала мне, что чувствует приключение. Вместе мы вышли в ночь.
Мы прошли шесть кварталов к ларьку буррито, открытому всю ночь. Я оперся на стену и стал есть лепешку, завернутую в алюминиевую фольгу, время от времени выковыривая кусочек чоризо и бросая его Молли; та торопливо съедала его и немедленно просила следующий. У моих ног стояла бутылка красного «Маунтин Дью». Я посмотрел на часы.
До восхода еще три часа, которые надо убить. Я завернул в фольгу оставшуюся половину буррито и бросил ее в мусорный бак. Молли наблюдала за этим актом расточительности с таким выражением, как будто она только что увидела семью, погибшую в огне. Мне понадобилось не меньше полудюжины салфеток, чтобы стереть с ладоней оранжевый жир.
В этот час еще пять человек ели буррито, сидя за столиками перед окошком ларька – вся бизнес-модель этого заведения была направлена на пьяниц, выставленных из закрывающихся в два ночи баров. Две парочки, выглядевшие как студенты колледжа, – все четверо пьяные вдрызг – праздновали тот факт, что они молоды, красивы и так будет всегда. Еще был невысокий жирный парень, одетый в куртку байкера. Его харлей стоял на парковке позади. Хотел бы я знать его историю. Быть может, он едет через всю страну и завтра в это время окажется уже в Огайо.
Интересно, кто из этих пяти Бэтмен, и какие у них тайны. Но это невозможно узнать, просто глядя на них. В этом-то все и дело.

* * *

Мы с Молли плелись обратно к дому, когда я заметил серебряный «порше», припаркованный на моей улице. Сказать, что это было необычно, – ничего не сказать. Я жил в квартале белого отребья, здесь один дом был без передней двери, а еще один запечатан желтой полицейской лентой. Перед моим маленьким бунгало был припаркован мой «Форд Бронко» 1998 года. На подъездных дорожках следующих трех домов стояли «Понтиак Фиеро» 1985 года, «Гео Трекер» 95-го и «Крайслер ПТ Круизер Вуди» 2004-го. Ну хотя бы налог на собственность у меня был низкий.
«Порше» стоял, хищно припав к обочине посыпанной гравием дорожки перед тем самым домом без двери, который я считал брошенным, за три дома до моего. Сверкающее авто выглядело так, как будто оно сбилось с пути, когда ехало из выставочного зала. Даже на шинах еще остался чистейший слой фабричной резины.
Я подошел к дому и оглядел двор. Ничего необычного. Скоро надо будет прочистить сточные канавы. Огромное дерево в задней части двора умирало с первой недели октября и уже потеряло все листья, которые засыпали двор по лодыжку; но я знал, что постепенно ветер унесет их к соседу. Старику, жившему там, придется поработать лопатой, но все равно ему нечем заняться. Дождавшись, пока собака погадит во дворе, я пошел к черному входу.
Войдя в гостиную, я обнаружил там какого-то подозрительного типа, который сидел в моем изодранном кресле и чувствовал себя в нем, как дома. Вероятно, лет сорок, волосы темные с легкой сединой на висках, угловатая челюсть обросла трехдневной щетиной. Ямочка на подбородке. На нем была кожаная куртка, сделанная так, чтобы выглядеть поношенной и линялой прямо с вешалки, и черная рубашка на кнопках; три верхних были расстегнуты. Еще он носил джинсы и ковбойские сапоги и сидел, скрестив ноги. Парень выглядел так, словно его только что выдрали из каталога, и я сразу понял, что он и есть владелец «порше».
– Мне кажется, ты забрел не в тот дом, приятель, – сказал я.
Он сделал именно то, что я от него ожидал: сунул руку во внутренний карман и вытащил маленький кожаный бумажник для удостоверений. Потом открыл его.
– Доброе утро, мистер Вонг. Я детектив Лэнс Фальконер. И нам надо поговорить.

5 часов до Эпидемии 

В гостиной Молли подошла прямо к незнакомцу. Он почесал ей за ушами, и она свернулась клубочком у его ног.
– Хорошенькая собачка. Сколько времени она у вас?
Я заколебался, сначала подумав, что в вопросе есть какая-то ловушка. В конце концов, он был копом. Но потом решил, что он просто дурак и пытается вести себя вежливо. И еще немного подумав, сообразил, что вежливость должна заставить меня расслабиться и привыкнуть отвечать на его вопросы, и на самом деле это и есть ловушка, хотя бы частично.
– Это собака моей подружки. Она любит кусать людей за яйца, для развлечения. Вы знаете, что сейчас четыре утра?
Лэнс Фальконер посмотрел на фотографию в рамочке, стоящую на телевизоре. На фотографии был я, выглядящий пухлым и бледным, а по волосам, казалось, прошелся ураган. Я стоял позади Эми, обняв ее обеими руками, и глядел через нее; копна ее рыжих волос была прямо под моим подбородком. Она надела на себя солнечные очки и огромную улыбку, а я надел выражение человека, озабоченного тем, что незнакомец свистнул его камеру.
– Это и есть твоя девушка?
– Ага. Мы помолвлены.
– Она живет здесь?
– Она учится в колледже, не здесь. Изучает программирование. А что?
– Могу я спросить, что случилось с ее рукой?
У парня острый глаз. На фото видна здоровая рука Эми, держащая пятидолларого мягкого слоника, выигранного на карнавале, билеты на который стоили только 36 долларов. Ее левая рука была почти вне снимка. Но если присмотреться, то у самого края фото можно увидеть маленькую полоску синего неба там, где рука кончается запястьем.
– Она потеряла ее в автомобильной аварии несколько лет назад.
– Вы выходили проведать ее? Поэтому вас и не было дома ночью?
– Нет.
– И куда вы ходили?
– К ларьку с буррито. А вы, что, сломали дверь?
– Она была открыта. У меня было основание считать, что вы стали жертвой жестокого преступления, так что я вошел.
– Я совершенно уверен, что вы не имели права поступать так, детектив.
– Я дам вам номер, по которому вы можете позвонить и пожаловаться на меня. У меня есть собственный ящик в голосовой почте. Ваш друг высказал опасение, что за вами придет Фрэнки Бёрджесс. Ну, тот парень, который вчера в больнице напал на двадцать человек. И я спросил местных копов, говорил ли кто-нибудь из них с вами, и с удивлением услышал, что никто. На самом деле любое упоминание вашего имени в полицейском отделении влечет за собой неловкое молчание.
– Ну, как вы видите, я в полном порядке. Кстати, через эту дверь можно и выйти.
– Пожалуйста, еще одну минуту вашего времени. Вы же понимаете, что сейчас идет самая большая охота на человека, которую этот штат когда-либо видел. Не думаю, что Фрэнки получит большую передышку, но вы же понимаете, почему мы хотим поскорее найти его и покончить со всем этим ужасом.
– А почему вы не участвуете в поисках?
– Я уверен, что его здесь нет. Я прав?
– Ну, можете осмотреть дом.
– Спасибо, уже. Он был здесь, верно? Вчера?
– Ага.
– Прямо перед тем, как начал стрелять и кусать людей в больнице. На самом деле за несколько минут до этого.
– Ага.
– И здесь он тоже вел себя странно?
Меня бросило в жар, лицо нагрелось, тепло поднималось вверх прямо из подбородка. Я почувствовал, что меня загнали в угол.
Быть может, я должен был сказать, что Фрэнки здесь не было…
– Нет, он не кричал или что-нибудь в этом роде. Он вообще почти ничего не говорил.
– Он приехал сюда из-за звонка соседа, который сказал, что из вашего дома слышатся крики и вопли.
– Ага. Я имею в виду, что это еще не все. В моем доме была… одна штука, которая меня разбудила. И укусила.
– «Штука»?
– Я думаю, что белка, енот или что-то такое.
– Когда офицер Бёрджесс ушел, он казался нормальным?
– Да, да, как я и сказал. Просто посоветовал мне быть более осторожным. Он беспокоился обо мне.
– А разве не вы с вашим другом Джоном отвезли Фрэнки в больницу? Вас видели восемь свидетелей. И камера слежения. А еще ваш друг сказал персоналу больницы, что Фрэнки в каком-то смысле захвачен. А потом он сказал это репортерам новостей, на камеру, и добавил, что Фрэнки инфицирован крошечным инопланетным паразитом.
– А, это. Ну, Джон, он немного… странный. Вы понимаете. Наркотики.
– Но вы же сказали, что Фрэнки казался нормальным, когда вышел из дома.
– Я имею в виду… он был нормальным, когда вышел. Потом подошел к своей тачке, и вот тут начались проблемы. Мы загрузили его в машину и отвезли в больницу.
– И ничего такого, что привело к приступу? Никакого странного поведения? Никаких подергиваний, спазмов или бессмысленных слов?
– Нет, нет. Он казался совершенно нормальным. Не похоже, что он нарик или что-то в этом роде.
– А что у него в горле?
Лэнс Фальконер застал меня врасплох, и я отвел глаза, стараясь избегать взгляда детектива. Но когда он говорил, я смотрел на него не отрываясь, и он это заметил.
– Что вы имеете в виду?
– Ваш друг, Джон, он попросил дежурных санитаров проверить горло Фрэнки.
– О, ага. Да. Я не знаю, когда его что-то там схватило, но он стал хвататься за горло. Как будто задыхался.
– Он что-нибудь ел?
– Нет.
– Курил большую сигару, а? Что-то удивило его, и он проглотил ее? Или, быть может, он жевал табак?
– Не знаю. Не знаю! Мы просто пытались помочь.
– Что вы скрываете?
– НИЧЕГО! – почти прокричал я. Потом собрался и сказал: – Я просто… я просто испугался этого, как и все. И вот теперь вы здесь и обвиняете меня, а я ничего не сделал…
– Вы слышали о деле Леонарда Фармхэнда?
– Нет. Подождите… не тот ли это парень, который похищал женщин и делал им операции в своем подвале? В Чикаго?
– Точно. Ну, Фармхэнда поймал я. Его IQ – 175, но я все равно поймал его. И вы знаете почему? Потому что я оказался с ним в одной комнате. Вот и все, что потребовалось. Смотрите, у меня есть внутренний детектор лжи, который ни разу меня не подводил. И каждый раз, когда вы открываете рот, Вонг, все его огоньки мигать начинают и дым из него идет.
Фальконер встал со стула. Он был на добрых четыре дюйма выше меня, хотя частично из-за ковбойских сапог.
– Вот моя теория, – продолжил он, – во всяком случае, сейчас. Мне кажется, что вы как-то знали Фрэнки еще до того, как все это произошло. Вы с вашим другом. И мне кажется, вы что-то такое сделали, и он спрыгнул с катушек.
– Ну, это ваше мнение, – запинаясь, пробормотал я. – Нет, серьезно. Мы с Фрэнки вовсе не знали друг друга. Я последний раз видел его шесть или семь лет назад, наверно, еще в школе. И каким образом я мог свести Фрэнки с ума? Психоконтроль?
«Верный ход. Попробуй соединить эти точки, ты, задница. Сунь свою руку в дыру, и ты вытащишь кровавый обрубок».
– Может быть, он и не был вашим другом. Может быть, он был вашим фанатом.
– У меня нет фанатов, детектив. Я работаю в видеомагазине. Джон, да, у него есть своя группа. Спросите его.
– Уже. Я спросил его обо всем этом пару часов назад. Значит, вы, парни, верите, что в этот город вселилась нечистая сила?
Я вздохнул:
– Нет.
– Неужели? Разве вы с Джоном не говорите об этом? Он, например, только и рассказывает безумные истории.
– Мы не сошли с ума. Я, во всяком случае.
– А причем тут «Зипрекса»?
– Что?
– В вашей аптечке лежит упаковка.
– А, да. Это… это ничего. Просто… средство от стресса. Иногда мне что-то кажется.
– А что с тем парнем, в которого вы выстрелили из лука, так как решили, что он монстр?
– Из арбалета. Просто недоразумение.
– Я слышал, как парни из полицейского участка говорили о вас с вашим другом. Они думают, что вы основали что-то вроде культа. Они говорят, что за последний год отсюда уехали три соседа, только из-за страха перед вами. И именно вы были последним парнем, который видел Фрэнки перед всем этим, и они все несут чушь на вопрос, почему вас до сих пор не допросили. Похоже, они вас просто боятся.
– Люди, э… глупы.
– А вы знаете, что в больнице Фрэнки разорвал зубами одной старухе горло?
Я почувствовал, как невольно шагнул к двери. Этот парень выкачал из меня весь воздух.
– Неужели это правда? Это ужасно.
– И слышали, как он говорит на языке, которого никто не узнал.
Я ничего не ответил.
– Вот моя теория, Вонг. Прошлой ночью Фрэнки пришел сюда не в первый раз. Мне кажется, что он – один из последователей вашего маленького культа. Мне представляется, что вы с вашим другом что-то сделали с его мозгом – скорее всего, накачали его наркотиками и сказали, что те дадут ему магическую силу или что-то в этом духе. И я думаю, что именно из-за этого он перебил кучу народа.
– Вы утверждаете, что у вас есть высококачественный детектор лжи; готовы ли вы проверить на нем все, что только что сказали? И что пара местных придурков может контролировать сознание? Хотел бы я, чтобы вы обвинили меня в этом. Суд будет очень отпадным.
Он выдал мне самую тревожную улыбку из тех, которые я только видел, и сказал:
– Мне очень понравилась наша беседа, вот что я имел в виду. Ты дал мне то, что я люблю больше всего. Загадку. Смотри, мне было скучно, все слишком просто. Большинство дел, которые я вел, вгоняли меня в сон. Сразу видно, кто, а остальное – тяжелая скучная работа: надо наполнить дело доказательствами, чтобы прокурор мог передать его в суд. А сейчас? Я вроде мальчика за неделю до рождества, который трясет подарками под елкой, пытаясь узнать, что же внутри. Я только что потряс твои, парень, и во всем этом есть что-то крутое.
Он открыл парадную дверь, в его руке появилась визитка.
– Позвони мне, если захочешь рассказать побольше и сэкономить нам обоим время. В любом случае я тебя еще навещу.
Десять минут спустя, когда его «порше» прорычал, отъезжая от дома, я все еще стоял в гостиной, глядя на дверь, через которую прошел детектив. И потел, как бутылка пива на пляже.
Я выкопал из кармана телефон. И позвонил Джону.
Автоответчик.

2 часа до Эпидемии 

Это была не самая долгая ночь в моей жизни, но в финал она вышла. На мою долю выпало немало ужасных бессонных ночей, и я разработал довольно сносную систему выживания: ментальные упражнения на расслабление, позитивное мышление и амфетамины. Не беспокойся, приятель, у меня был рецепт. По крайней мере он был у того парня, что мне их продал.
Не исключено, что позже меня ожидал жуткий коллапс, но пусть об этом побеспокоится дневной Дэвид. Ночной же Дэвид лишь пытался остаться в живых. И у меня это получилось. Я стоял на крыльце, и, когда через ветви деревьев на дворе пробились лучи света, я едва не закричал. Насколько помню, впервые за всю свою жизнь я увидел два рассвета подряд.
Ирония, но в этот момент я слишком взбодрился, чтобы заснуть. И не только от оранжевых пилюлек, уже растворившихся в желудке. В ожидании рассвета я разработал план действий. Во-первых, выкинуть хлам из сарая и где-нибудь его утопить. Может быть, в реке. Потом уехать из города на какое-то время. Пока все не уляжется. Куда? Не имеет значения. Могу делать все что угодно. Например, добраться автостопом до Фриско и пожить на пляже. Присоединиться к цирку. Не важно. Меня засосала рутина, вот что я осознал. Мне нужно встряхнуться, что-нибудь поменять. Похудеть. Выучить карате. Подожди, вроде бы я случайно принял четыре таблетки вместо двух? Ого.
Похоже, пришло время принять душ. Бельевая корзина все еще была перевернута. Я поднял ее и набил всей одеждой, которая под ней валялась. Пошел в ванную и…
Молли залаяла. Она уставилась на дверь, и я услышал, как остановилась машина. Потом услышал «Криденс» и, посмотрев через занавески, увидел старый кадиллак Джона. Слава богу.
Шаги на крыльце.
– Не открывай дверь, – крикнул я. – Я голый. Дай мне минуту.
Но дверь открылась.
Я повернулся и оказался лицом к лицу с Фрэнки Бёрджессом.
Фрэнки приоткрыл рот, и оттуда вытекла тонкая струйка жидкости, что-то вроде «здрасьте». У меня мелькнула мысль поднять руку и защитить лицо, но, прежде чем мускулы успели послушаться, раздалось громкое «хлоп!», я увидел голубоватую вспышку и почувствовал, как пол сильно ударил меня в спину. Я ошеломленно уставился на потолок, в ушах звенело, смутно сознавая, что слюна, которую плюнул чертов Фрэнки, взорвалась в воздухе с такой силой, что я грохнулся на задницу.
Ошеломленный, я лишь моргал. Фрэнки перешагнул через меня. В каждой руке он нес что-то похожее на красно-белые мешки из какой-нибудь бакалейной лавки. Он направился в спальню. С пола я увидел кадиллак, стоявший около открытой двери, и только вполне здраво решил броситься в него и голым помчаться через всю Америку, как почувствовал: железная хватка сжала мне шею.
Фрэнки, обладавший силой нескольких Фрэнки, вздернул меня на ноги и поволок в спальню.
Молли опять залаяла. Она помчалась к нам, мимо нас, из двери, во двор и как можно дальше, лая всю дорогу. Звать на помощь она не собиралась.
Сейчас я видел то, что происходит в спальне, но никак не мог врубиться, что это такое. На моей кровати лежали четыре огромные белые птицы; они были мертвы, и из них текла кровь.
Курицы? Индейки?
Я попытался осмыслить положение. Быть может, эти птицы для меня? Как подарок или подношение? Кровь с них падала на простыни, словно кровь жертвы на ацтекский алтарь.
– Спасибо за индейки, Фрэнки, – сказал я. – Тебя все еще зовут Фрэнки?
– Заткнись.
Фрэнки говорил приглушенным голосом, как будто набил рот едой. Он крепко держал меня, и мы оба пристально смотрели на… что? Рука Фрэнки – сломанная рука – ощущалась как-то странно. Что-то длинное и сухое обвилось вокруг моего торса. Я не осмелился посмотреть вниз.
Движение на кровати. По простыням пошла рябь, словно рука высунула пальцы из-под матраса и покачивает ими. Несколько рук. Дюжины пальцев.
Я услышал, как ткань рвется. В простыне появилась щель, и наружу выползла крошечная версия одного из этих пауков, не больше двух дюймов в длину. И бросилась на ближайшую индейку. К ней быстро присоединилась еще одна. И еще. Через несколько секунд моя кровать кишела дюжинами личинок пауков, похожих на червей в куске мяса.
Собрав все оставшиеся унции силы, адреналина и ужаса, я вырвался из хватки Фрэнки и бросился к двери. Успел добраться до гостиной, и только там Фрэнки меня поймал. Я резко обернулся, и, падая на спину, ударил его в лицо так сильно, как только мог. И, как мне показалось, чуть не сломал руку. Он отмахнулся от нее, прижал к полу, поставив ноги мне на грудь. Я посмотрел ему в глаза и увидел широко раскрытый взгляд испуганного юнца. Фрэнки что-то прошипел мне; шепот шел из глубины горла. Наклонившись, он почти коснулся лицом моего. Я не разобрал его слова; вместо них услышал такие звуки, как будто старик, задыхаясь, говорит в респиратор. Он наклонился еще ближе. Я ощутил запах его дыхания.
– Они повсюду, – прошипел он. – Ты понял меня? Они повсюду.
– Фрэнки! Ты слышишь меня? Отпусти меня!
И тогда я увидел это. Когда Фрэнки открыл рот, я посмотрел на паука. Он находился там, где раньше был язык Фрэнки, за зубами. Просто занял нижнюю половину головы. Я представил себе, как его ноги приклеиваются к моему плечу, и содрогнулся. Теперь паук – часть Фрэнки. Может быть, паук уже и был Фрэнки в этот момент.
На крыльцо кто-то взбежал. Мы с Фрэнки посмотрели туда и увидели Джона, уже ворвавшегося через переднюю дверь.
– ДЖОН! – закричал я. – ЭТО РАЗМНОЖАЮЩИЕСЯ!
Джон не остановился. Он сшиб журнальный столик и заорал:
– КЛЮЧ! МНЕ НУЖЕН КЛЮЧ ОТ САРАЯ!
Ключ от сарая? Что он собирается делать? Занять газонокосилку?
– Послушай, – прошипел Фрэнки, опять уставившись на меня. Я сообразил, что он пытается говорить вопреки своему паразиту, сопротивляясь ему. – Они повсюду. Может быть, любой. Ты понял? Любой.
И тут Фрэнки завопил. Длинная многосуставчатая тварь вылезла из его рта. Она выглядела как черный дождевой червь, но длиннее, с маленьким шипом на конце, похожим на хвост скорпиона. Откровенно говоря, я ожидал, что тварь спустится вниз и ужалит меня, или что-то еще в этом духе. Вместо этого она изогнулась и вонзилась в глаз Фрэнки. Тот опять заорал. Червяк ввинтился ему в зрачок.
Из-за дома послышалось негромкое рычание – завелся мотор. И я чуть не сошел с ума от мысли, что Джон сейчас промчится вокруг дома с криком: «Спасибо за газонокосилку», бросит ее в машину и умчится.
Кровь капала из пробуравленного глаза Фрэнки. С совершенно бессмысленным лицом он протянул руки к моему лицу и горлу и попытался открыть мне рот.
Мотор звучал уже в доме. Оглушающе. На нас упала тень.
Джон.
И в его руках что-то было, что-то громкое.
Рев мотора перешел в механический визг, потом слегка притих, словно он через что-то пробивался или измельчал морковку в блендере. На меня что-то полилось.
Расплывчатые металлические зубы бензопилы прошли через шею Фрэнки. Джон работал машиной, водя ею вперед и назад через позвоночник, мускулы и сухожилия; по его рукам текла кровь. Отрезанная голова Фрэнки свалилась с плеч, его мокрые волосы хлестнули меня по лицу.
Тяжелое мертвое тело еще несколько секунд держало меня, а потом грузно упало вперед, выбив воздух из моих легких.
Пила остановилась, и я услышал, как Джон что-то орет. Он схватил Фрэнки за плечо, и мы вместе свалили труп на пол. Я прыгнул на ноги, с отвращением посмотрев на тело. Наверно, я выглядел как ребенок, которого кто-то по непонятной причине взял на ужин с ребрышками, где можно есть все.
– Ну, ты как? – спросил Джон.
Я бросился к двери спальни и захлопнул ее.
– Моя спальня! – восстановив дыхание, заорал я. – Она полна детскими версиями этих чертовых пауков, они облепили мою кровать и едят индеек. Моя кровать, Джон! Они были в моей кровати! Личинки! Все это время. Мы должны что-то сделать!
– Они… сожрали твою одежду?
– Послушай. Армия ввела карантин в больнице, но это не принесет ничего хорошего, потому что пауки уже снаружи. Они здесь. Здесь, Джон! Что мы можем сделать? Если мы выпустим в мир хотя бы одну из этих тварей…
– Хорошо, но первым делом… подожди, а где голова?
Мы оба посмотрели на безголовое тело Фрэнки, лежавшее посреди гостиной в луже крови. Без головы. Что за…
– СМОТРИ! ТВОЮ МАТЬ!
Отрубленная голова Фрэнки бежала.
Из нее торчали лапы паука, и они стремительно несли голову через открытую переднюю дверь. Я побежал, выскочив на крыльцо вслед за головой. Наступив на нее босой ногой и придавив к входному коврику, и крикнул Джону, чтобы тот принес бензопилу. И тут чертова голова укусила меня за ногу.
Я выдернул ногу из зубов Фрэнки, отвел назад вторую ногу и так сильно ударил голову, что, наверно, сломал четыре пальца. Та пролетела футов десять по воздуху и отскочила от ветрового стекла «порше» детектива Лэнса Фальконера, который выбрал именно этот момент, чтобы появиться на подъездной дорожке к дому.
Оставив на ветровом стекле красное пятно, она скатилась с корпуса и снова оказалась у моих ног. Я схватил ее обеими руками, держа лицом от меня, чтобы тварь не укусила меня за член. Выбравшись из машины, Фальконер в полном замешательстве смотрел на меня, стоящего на подъездной дорожке, совершенно голого, зато залитого кровью и прикрывавшего промежность отрубленной головой.
Меня зовут Дэвид Вонг, и у меня есть, что рассказать вам об АМФЕТАМИНАХ. 
– ПОЛОЖИ ЕЕ НА ЗЕМЛЮ!
Револьвер Фальконера уже глядел на меня.
– Одну минутку, – ответил я.
Я ринулся внутрь, подбежал к двери спальни, открыл ее, бросил голову внутрь и опять запер дверь. Мимолетный взгляд в комнату: личинки уже расползлись по полу. Я заскочил в ванную, схватил два полотенца и сунул их под дверь. Но это задержит их ненадолго…
– ПРИДУРОК! ПОДНИМИ. РУКИ. ВВЕРХ. СЕЙЧАС.
Фальконер вошел внутрь и опять наставил на меня свою пушку.
– Лады, – сказал я. – Успокойся. Есть новости, хорошая и плохая. Хорошая – мы нашли Фрэнки. Плохая – у нас возникли еще большие неприятности.
– Погоди, – влез Джон из-за спины детектива. – Ты же Лэнс Фальконер!
– Заткнись, или получишь пулю в рожу.
– Вот это и сводило с ума мои мозги всю ночь. Ведь ты тот самый детектив, который схватил придурка, убивавшего только в День отца, верно? Разве ты не выбросил его из вертолета?
Фальконер не ответил.
– Он же знаменитость, – сказал мне Джон. – Я видел на «A&amp;E» целый фильм о нем…
– Заткнись, твою мать. Ты убил Фрэнки?
– Это была самозащита, – ответил Джон. – Он угнал мою машину и приехал сюда, а я должен был переть пешком всю дорогу из полицейского отделения. И прибежал как раз тогда, когда он убивал Дэйва.
– Он не…
– ЗАТКНИТЕСЬ. Оба. Вы пойдете со мной. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Надень штаны.
– Хрен тебе. Это мой дом. Я устанавливаю тут законы. Сам раздевайся. Джон, возьми коврик для твистера.
– Ты что, под кайфом? – спросил Фальконер.
– Чуть-чуть.
– А что там в комнате? Почему вы ее запечатали?
Джон, который вообще соображал очень быстро, сказал:
– Инфекция. Которую подхватил Фрэнки. По этой причине они и установили карантин в больнице. Это… это похоже на вирус…
– Стой. Врешь. – И ко мне: – Что в комнате?
– Смотри. Я уважаю твой детектор лжи. И скажу тебе только правду. Гляди мне в глаза. Но здесь действуют факторы, которые ты просто не поймешь, и у нас нет времени их объяснять. Здесь ты ничего не сможешь сделать, детектив, кроме одного – не стоять у нас на дороге. Ты пришел забрать человека. Ты нашел его. Он у твоих ног. Бери его и вали отсюда.
Фальконер посмотрел на меня тяжелым взглядом. Он опустил револьвер, прошел мимо меня и распахнул дверь в спальню.
Его глаза уставились прямо на кровать. И он увидел четырех окровавленных индеек… нет, не так. Он увидел четыре окровавленных скелета индеек, лежавших на кровати среди груд перьев. За несколько минут личинки обглодали их дочиста. А я – но не Фальконер – увидел пауков, которые бегали по ковру, стенам и по оконному стеклу. Они совершенно невероятно увеличились, причем некоторые уже стали размером с кулак.
Я почувствовал, как первая капля упала с моего загривка и потекла по спине, и рефлекторно отступил назад. Один из пауков переполз через носок щегольского сапога Фальконер. Он бы не заметил его, даже если бы смотрел прямо на эту тварь.
– Что это у вас здесь? Какой-то ритуал? Вся эта чушь вуду? Вы, парни, пытаетесь призвать призрака, демона или еще какую-нибудь хрень?
– Нет. Детектив… эта загадка тебе не по зубам.
– Точно. Я понимаю. – Он сунул пушку в кобуру.
Потом в мгновение ока схватил меня за кисть, повернул и стукнул лицом о косяк двери в спальню. Завел правую руку за спину, боль пронзила плечевой сустав, связки закрутились вокруг кости. Я заорал.
– НАЗАД, – крикнул Фальконер Джону.
Холодная сталь наручника обвилась вокруг моего правого запястья. Фальконер втолкнул меня в спальню и поставил на колени среди новорожденных пауков. Я услышал, как Джон завопил: «НЕТ! НЕТ!», но Фальконер развернулся и наставил револьвер на него. Свободной рукой он обвил цепь наручников вокруг металлической рамы кровати и застегнул оставшийся наручник на моем втором запястье.
Я стоял на голых коленях с руками, прикованными к кровати, и чувствовал, как крошечные паучьи ноги уже взбираются на одно из моих бедер.
– Итак, – сказал Фальконер, по-прежнему держа Джона на мушке. – Я не отпущу его, пока ты не расскажешь мне все.

100 минут до Эпидемии 

Эми часто бегала в туалет, когда была в напряжении.
Нервный мочевой пузырь и трехчасовая поездка на автобусе не слишком хорошо сочетаются между собой, а беспокойство невозможно просто выключить, как свет (в колледже соседка по комнате научила ее тай-чи, но такие упражнения невозможно выполнять в автобусе – сразу попросят выйти). Она не могла дозвониться ни до Дэйва, ни до Джона, и это было странно. По-настоящему странно. Дэвид мог не ответить, только если был в душе, или у его телефона сдохла батарея. Но сегодня она звонила с самого утра, безрезультатно. А Джон, пусть и без царя в голове, включил Эми в список «надо ответить». Он знал, что она звонит только в крайнем случае, и/или не может достать Дэвида. И она никогда не злоупотребляла этой привилегией.
Прошлой ночью голос Дэвида звучал слишком зловеще; похоже, он, как это с ним бывает, решил, что от него зависит судьба мира, а он может всех подвести. Работа Эми заключалась в том, чтобы вывести его из такого состояния, и обычно это было нетрудно. В конце концов, он был только парнем. Парнем с пунктиком по поводу красных трусиков. Но в этот раз не помогло ничего, и Эми опять расстроилась из-за разделявшего их расстояния.
Дэвид нуждался в ней, и есть кое-что, что нельзя сделать по телефону и через веб-камеру. До колледжа только 130 миль, но она не может водить, а Дэвид, откровенно говоря, не может позволить себе поехать к ней. И не только из-за 60 долларов за бензин, который он сожжет по дороге, но просто потому, что за это время его выгонят с работы. Вот почему через пять минут после вчерашнего разговора с ним она купила билет на «Грейхаунд».
Эми опять позвонила ему из автобуса. С мобильником у уха она рассеянно смотрела на проносившиеся за окном деревья, представляя себе, как маленький человек пытается бежать за автобусом, перепрыгивая через пролетающие мимо препятствия. Четыре звонка, потом автоответчик. Опять.
Она изо всех сил пыталась не быть приставучей. Не такой, каким был ее бывший – тот до нее никогда не касался женщин и поэтому думал, что если она порежется, хлынет поток радуг и единорогов. Он звонил ей по пять раз в день, приходил без приглашения и вообще вел себя как папарацци, которые повсюду следуют за знаменитостями. Никакой от него не было радости, и Дэвиду, еще больше, чем большинству людей, требовалось расстояние. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые рефлекторно отталкивают других, никогда не задумываясь о мучительном чувстве внутри себя, все остальные еще называют его «одиночеством». Ему нужно помочь преодолеть себя. Но для этого требуется время.
Она уже давно с Дэвидом и имеет право предположить, что самое худшее – ничего не слышать от него. А такое случалось не раз и не два.
Она почувствовала, как мочевой пузырь раздувается. Откуда в теле взялось столько жидкости? После завтрака она ничего не пила. Когда же следующая остановка? В автобусе есть туалет, но он грязный. По-настоящему грязный, особенно с гигиенической точки зрения. Такое ощущение, что его не чистили со времени президентства Буша и всякие твари ползают по сиденью, а ей совершенно не хочется посторонних рядом со своими интимными местами.

90 минут до Эпидемии 

Инопланетные пауки ползли к моим яйцам. Я почувствовал одного на шее и сбросил, дернув плечом. Но тут мне показалось, что второй уже в волосах. Один залез под мышку, и я раздавил его рукой о ребра. Я пытался давить их коленями. Фальконер, наверно, подумал, что у меня припадок.
Джон попытался придумать что-нибудь такое, что могло разубедить Фальконера.
– АААХ! – крикнул он. – ДЕРЬМО! ХРЕН! ДЕТЕКТИВ! НЕТ! ЭТО ПЛОХО!
– Послушай, – сказал я, пытаясь говорить спокойным голосом. – У Фрэнки было что-то внутри, и эта штука захватила его мозг. Эта тварь отложила яйца. Из них вылупились личинки. Они здесь. Они…
Я замолчал и стряхнул паука с уха, как собака отряхивается после воды.
– …они ползают вокруг тебя, но ты не можешь их видеть.
– Потому что они невидимы, верно?
– Да! Да, они АААХХ!
Один из них укусил меня за ухо. Я раздавил его плечом.
Что-то упало сзади. Драка, потом хрипы. Я оглянулся и увидел, как Джон бросился на Фальконера. Тот небрежно отшвырнул его в сторону, сильно припечатав локтем в нос. Потом направил револьвер ему в лицо.
– Вы сумасшедшие. Оба. Что вы ему дали? Какой наркотик вы дали Фрэнки?
– Черт побери, мы ходим по кругу. В больнице осталось немало его крови, так сказали по новостям! Анализ показал что-то? Хоть что-нибудь?
– Теперь ты понимаешь мое затруднение.
Паук заполз мне на шею, оттуда на подбородок. Он попытался залезть мне в рот, я сплюнул и постарался сбросить его, потершись лицом о постельное покрывало. Но не смог от него избавиться. Крошечные лапы стали раздвигать мои губы.
И тогда я укусил его. Наполовину пронзил передними зубами и перемолол коренными; от сильного соленого вкуса все мое тело содрогалось, я плевался, меня рвало.
Один из пауков сполз с кровати и, пробежав по браслету наручников, взобрался на заднюю часть предплечья. Я уже собирался сбросить его, но остановился.
Изогнувшись всем телом, я посмотрел на Фальконера и сказал:
– Смотри. На мою руку. Внимательно.
– Не вижу ни…
– Да, я знаю, что не видишь, пока. Подожди. Просто подожди. Одна из этих тварей – они похожи на маленьких пауков или жуков – сидит прямо там. Она… собирается позавтракать. И я совершенно уверен, что ты увидишь… ГААХ!
Я негромко прошипел и стиснул зубы. Личинка длиной в дюйм укусила меня крошечными жвалами и содрала кусок кожи. Держа его обеими передними ногами, она начала жевать его. Секундой позже она повторила процесс – работая жвалами, оторвала крошечную полоску кожи и съела. И опять.
Я закрыл глаза покрепче, пытаясь совладать с болью. Крошечные ноги сновали по моим ногам, икрам и бедрам, бежали по заднице и спине. Я попытался забыть об этом, подавить мысль, что еще немного – и арахниды съедят меня заживо. И единственная, на которую я сумел заменить ее, оказалась ничем не лучше – меня съедят крошечные клоуны.
«Чувак, я не уверен, что дело в амфетаминах…
«Я открыл глаза, и выражение лица Фальконера меня почти обрадовало. С его точки зрения, полоска кожи шириной в карандаш внезапно исчезла с моей руки, оставив за собой бороздку, наполненную кровью и розовым жиром. Что он должен был подумать? Что я подхватил вирус, пожирающий плоть? Что мы с Джоном используем грим, позаимствованный из фильма ужасов, как часть изощренного и жестокого розыгрыша?
– Если ты оставишь меня здесь, – сказал я, – то к полудню я буду выглядеть в точности, как эти индейки. Мокрые красные кости. Они облепили меня с головы до ног. И я вижу по меньшей мере троих на твоих брюках. И еще одного на рукаве куртки. Если мы не… перебьем этих долбоебов, они размножатся и будут повсюду. И, учти, никто другой не сможет их остановить, потому что никто их не видит.
Он опустил свою пушку.
– Детектив, только мы трое, находящиеся в этой комнате, понимаем, что происходит… А-АХ! – Я простонал, когда паук кусанул опять. Голодный маленький ублюдок. – И… только мы можем это остановить. И если ты нам не поможешь, мы с Джоном останемся одни, а мы – просто пара дебилов. Пожалуйста, сними эти чертовы наручники.
Фальконер думал, как мне показалось, дня полтора, хотя, возможно, всего несколько секунд. Он сунул руку в карман куртки, вытащил крошечную связку ключей, кинул ее Джону и кивнул на меня.
– Держись, – сказал Джон, вместо того чтобы открывать наручники, схватил валявшийся поблизости ботинок и начал изо всех сил лупить меня по руке.
– Ой! Черт побери…
Паук-недоросток упал на пол, и Джон втоптал его в ковер. Потом принялся работать над наручниками и где-то всего после 137 попыток отомкнул их маленьким ключом.
Я поспешно схватил штаны цвета хаки и рубашку, висевшую на стоявшем рядом стуле, и бросился из комнаты. Мы опять захлопнули дверь и напихали полотенца в дыру под ней. Джон раздавил полдюжины жуков, сбежавших в гостиную, и мы вместе успокоили тех, которые ползали по Фальконеру. Я оделся и выскочил наружу через парадную дверь.
– Порядок, – сказал мне Джон, когда мы уже стояли во дворе. – Возьми из дома все, что тебе дорого. У меня с собой зажигалка. Ты знаешь, что твой страховой полис говорит об умышленных поджогах?
– Заткнитесь, – ответил Фальконер. – И ничего не делайте. Дайте мне подумать. – Он выудил из кармана телефон. – Я посвящу вас в одну тайну. Не весь мир против вас. В этом городе мы можем получить помощь от профессионалов, которым платят деньги за то, что они заботятся о безопасности населения. Они дали нам номер федеральной горячей линии, я позвоню туда и опишу все, что здесь увидел. Через десять минут они окружат этот дом, и оттуда даже мышь не выскочит. Я расскажу им все, что вы рассказали мне, и мы разберемся с этой пакостью, как подобает профессионалам. Говорю вам, парни, не надо думать, будто весь окружающий мир состоит из белой швали.
– Ты все еще, ох, не полностью понимаешь ситуацию, детектив, – сказал я, изучая неровную выемку на предплечье. – Есть причина, почему мы не поступили так с самого начала. Есть… ну, скажем так, есть некоторые могущественные люди, которые не только в точности знают, что происходит в городе, но вроде как получают удовольствие от этого.
– То есть мы говорим, – добавил Джон, – что на самом деле весь мир против нас.
– В любом случае мне нужно собрать мои шмотки, – сказал я. – Я не собираюсь оставаться в этой зараженной дыре. – Я посмотрел на Джона: – В твоем багажнике есть свободное место, верно?
– Ага.
– Как насчет ларька с буррито после всего этого дерьма?
– Я тоже собирался это сказать – ты опередил меня на пять секунд.
Фальконер стал звонить, хотя и оставался настороже. Я чувствовал, что он всегда настороже, даже когда крепко спит. Надо действовать аккуратно.
Изучив пол и не найдя ничего шевелящегося, я быстро прошел через дом и вернулся во двор с ноутбуком, мешком для мусора, который набил вытащенной из сушилки одеждой, и почти полной бутылкой водки «Серый Гусь», ее я нашел в морозилке. Еще я забрал из кухни наполовину полный мешок с собачьей едой, на случай, если Молли решит опять появиться.
Я объявил, что взял самое необходимое и уже собрался уходить, но тут меня как ударило – я сообразил, что кое-что забыл.
Стену в гостиной украшал единственный вклад Эми в украшение комнаты: фиолетовый Иисус, выглядящий так, словно его в темноте перерисовали с аэрографии на задней стенке грузовика. Он принадлежал ее родителям, те, скорее всего, купили его в придорожном магазинчике где-нибудь в Нью-Мексико. Родители Эми давно умерли, и эта ужасная картина оставалась единственным предметом, который она сохранила от старого дома. Я снял ее со стены и в последний раз оглянулся. Остальное пусть идет ко всем чертям.

* * *

Снаружи Фальконер уже убирал телефон, и я сказал ему:
– Обойдем дом, мне нужно кое-что тебе показать. В сарае.
– Что именно?
– Ну, я не знаю, и в этом вся закавыка. Мне кажется, тебе лучше увидеть это до того, как появятся федералы. – Обратившись к Джону, я добавил: – Можешь положить мои пожитки в свою тачку? Я хочу показать ему контейнер.
Джон выудил ключи и стал открывать багажник. Я провел Фальконера вокруг двора к все еще открытому сараю и указал рукой на зеленый контейнер, стоявший на присыпанном щебенкой полу, и на загадочные иероглифы, нарисованные впереди.
– Довольно странно, а? Нашли его.
– И?
– Невозможно открыть. Не мне и не тебе. Мы смогли открыть его лишь однажды, и там внутри что-то охренительно странное.
– Хорошо. Я покажу его федералам, когда они приедут…
– Восемь дюймов в состоянии эрекции, – сказал Элмо с полки.
– Я не понимаю, какое отношение это имеет к…
Фальконер замолчал, вероятно потому, что, как и я, почувствовал запах дыма. Он метнул на меня взгляд, который заставил бы извиниться и раковую опухоль, и рванул наружу, как безумный. Фальконер обогнул дом так вовремя, что смог увидеть, как Джон выбегает из парадной двери со своей «зажигалкой» – огнеметом еще времен вьетнамской войны, который мы купили на eBay. Совершенно легально, кстати.
За его спиной пламя превращало мою собственность в дым и золу.
Фальконер сжал челюсть обеими руками и сказал:
– Вы, придурочные белые долбоебы. Что вы наделали?
– Мы решили задачу, вот что мы наделали. Как всегда. Теперь копам здесь делать нечего. Или Национальной гвардии. Или кому-то еще.
Недалеко завыли сирены. Должен сказать, никто не реагирует на неприятности быстрее пожарных.
Фальконер схватил меня, повернул и во второй раз заковал в наручники. А мне было наплевать. В первый раз за два дня я чувствовал себя легко. Все пожирающее пламя ревело в зараженном доме, и все мучения наконец-то закончились. Фрэнки и личинки пауков сгорят, и никакой эпидемии не будет.

10 минут до Эпидемии 

«Порше» Фальконера так низко прижимался к земле, что мне пришлось чуть ли не присесть на корточки, чтобы войти в него. Внутри пахло, как в магазине кожаных изделий из торгового центра. Я увидел, что затащил вместе с собой несколько грязных листьев, упавших на незапятнанный ковер, и почувствовал себя так, словно осквернил его. Как можно вести такую машину и не сойти с ума от беспокойства? Как можно в ней есть буррито? Ты будешь постоянно бояться забрызгать ковер жареными бобами. Понятия не имею, как он мог позволить себе такую шикарную тачку, а спрашивать было бы невежливо. Может, он торгует наркотой на стороне.
Мне было очень неудобно сидеть, наручники впивались в поясницу. Зато я видел, как оранжевые языки пламени лизали окно моей спальни, поедали занавески.
На подъездной дорожке перед «порше» сидел Джон, еще одна пара наручников держала его руку за спиной (на самом деле его кольца были соединены белым пластиковым ремешком, а мои – металлической цепочкой; ясно, кого Фальконер считал более опасным субъектом).
Джон глядел, как мой дом сгорает дотла, когда подъехали две пожарные машины, и с десяток пожарных стали раскатывать шланги. Все происходило как-то странно спокойно. Если бы про это происшествие сняли кино, такая сцена пошла бы уже под финальными титрами.
Но Фальконер был вне себя. Он метался от одного пожарного к другому, сверкал своим значком и кричал им отойти подальше. Они и не думали его слушаться. От Манча (друга Джона, члена его группы, которой работал в пожарной бригаде на почасовой оплате) я знал, что ни копы, ни пожарные не приходят в восторг, когда другие говорят им, как делать их работу. Это огонь, они – пожарные, и, видит бог, они загасят это дерьмо в лучшем виде.
Не замедлили появиться и соседи. Горящий дом – отличное развлечение, особенно в районе, вроде нашего, где все развлекаются тем, что пьют до усрачки и постоянно изобретают способы получать пособие по безработице; однако адрес погорельца заставлял их радоваться еще больше. Они знали, кто живет в этом доме. До них доходили слухи. Я увидел, как двое снимают пожар на телефоны.
Рядом с нами остановилась еще одна пожарная машина, из нее выпрыгнул пожарный и подошел к Джону. Я узнал Манча Ломбарда; татуировка на шее делала его похожим не столько на пожарного, сколько на вокалиста какой-нибудь модной металл/рэп группы, играющей песни на пожарную тему; я бы назвал ее «Фаренгейт 187» или что-то в этом роде. Они оба о чем-то заговорили, на удивление непринужденно, как будто один не сидел на земле в наручниках, а за спиной второго не бушевал ад, медленно посылавший мое бунгало в атмосферу толстым столбом черного дыма. Из одного шланга в воздух наконец ударила вода. Окно спальни взорвалось, и огненные пальцы поползли по стенам, оставляя за собой черноватые метки.
Фальконер опять уткнулся в телефон. Появилось еще больше зевак. Впрочем, они не имели значения. В конце концов за весь день произошло только одно – Фрэнки на свою беду повстречался с чем-то по-настоящему противным. С чем-то Неназываемым. Одной из опасностей, которая всегда грозит тем, кто работает в этом городе. Кое-кто пострадал, но сейчас Фрэнки мертв, и противная тварь внутри него распадается в доменной печи размером с дом, нагретой до температуры 1200 градусов. Что касается детектива Лэнса Фальконера… ну, он сейчас очень рассердился, наверно потому, что вместе с тварью превращаются в дым и его улики. Скорее всего, он обвинит нас с Джоном в двух десятках преступлений – от препятствия полицейскому расследованию до обнажения на публике. Пускай. Ничего из этого не выйдет. Шеф полиции знает, в каком городе он работает. Он, конечно, прикажет кому-нибудь расследовать это дело, а через месяц скажет прокурору, что для суда улик недостаточно. И на этом все тихо кончится. Опять. Я через все это уже проходил. Никто не хочет, чтобы странности этого города вышли наружу. Они, как всегда, положат дело под ковер. В точности как происшествие с разносчиком пиццы – я поимел несколько назначенных судом часов с психологом, и в обмен не сказал никому, что произошло на самом деле и не начал сеять панику.
Я смотрел, как во всех окнах танцуют языки пламени. Сгорающий дом – не самое большое несчастье. Я могу пожить вместе с Джоном, пока не найду квартиру или какой-нибудь трейлер. Кроме того, я все еще остаюсь владельцем земли, которую дом сейчас удобряет своей золой. Можно продать ее за пару тысяч долларов, по меньшей мере, верно? Понимаешь? Все будет в ажуре. Мои глаза слипались. За эти тридцать с чем-то часов после появления паука в кровати я почти не спал.
Телефон, лежавший в кармане куртки, запищал. Эми, конечно, потому что единственный другой человек на свете, который мог бы позвонить мне, сидел на подъездной дорожке, с руками, скованными за спиной. Я тоже не мог пошевелить своими руками, так что телефон мог звонить, сколько ему захочется.
Что-то снаружи привлекло мое внимание.
Один из пожарников лежал на земле, как раз за углом спальни. Лицом вниз, в траве. Я уже собирался крикнуть кому-нибудь, чтобы ему помогли, но увидел, как какой-то парень бежит к нему. Он поднял товарища на колени, но тот вцепился ему в горло. Наверно просто наглотался дыма. Или что-то слишком быстро съел.
Снаружи никто не пришел им на помощь, и положение осложнилось.
Появилась машина одного из городских копов, увеличив число автомобилей, припаркованных вдоль улицы, до шести, включая мой внедорожник и Кэдди Джона. Прямо за ним примчался фургон с синей квадратной эмблемой на боку; я решил, что это и есть те «федералы», которых упомянул Фальконер. Наверно, из Центра по контролю заболеваний. Внезапно я сообразил, как много неприятностей куче народа причиняет все это дело.
Из фургона вывалились парни в белых скафандрах, которые обычно используют для защиты от микробов; на головах у них были шлемы с большими пластиковыми забралами. Они вроде как поняли, что делать им тут нечего, когда увидели, что дом, который они, по идее, должны изолировать, горит ярким пламенем, а вокруг суетятся пожарные; кроме того, его окружила толпа из двух десятков зевак со Среднего Запада. Некоторые из парней в скафандрах подошли к пожарным и наверняка принялись объяснять им, что те не могут оставаться, если сами не наденут скафандры, потому что здесь диагностирован неизвестный поедающий плоть биологический патоген, и место необходимо изолировать. А пожарные, скорее всего, отбрыкивались, говоря, что у них нет под рукой скафандров, а уехать они тоже не могут – пожар еще не потушен. К разговору присоединились Фальконер и два местных копа и наверняка объяснили всем, что это заодно и место преступления с довесками в виде безголового мертвого копа, поджогом и намеренным уничтожением улик.
Сзади к ним подъехал «хаммер», так что улица перед моим домом превратилась в чертов парад неподвижных машин. Оттуда вышел офицер в форме Национальной гвардии, который, как мне показалось, и возглавлял охоту на Фрэнки; он стал во весь голос утверждать, что это его шоу, дескать внутри поджаривается человек, которому он собирался предъявить обвинение. Но это было еще не все. За ними уже останавливался белый микроавтобус «Новостей 5-го канала», причем оператор выскочил из задней двери раньше, чем колеса замерли. Толпа зевак удваивалась каждые пять минут, в воздухе яростно носились текстовые сообщения, объявлявшие, что в эту самую минуту в доме старика Вонга происходит самая крутейшая чертовщина. Все превращалось в то, что Джон впоследствии назвал «цирком долбоебов».
Я опять посмотрел за дом.
Ого!
Пожарный опять лежал на траве, защитная каска валялась в нескольких футах от него. Его друга я не увидел. Может быть, он побежал за помощью?
Внезапно меня как будто под дых ударили; я осознал четыре факта одновременно:
1. У пожарного нет головы.
2. Каска, лежавшая в нескольких футах от него, все еще была надета на голову.
3. Тело принадлежало не тому парню, который был ранен, а тому, который пришел на помощь.
4. Кулак, который разбил стекло, меня вырубил.
Когда через несколько секунд я пришел в себя, меня уже волокли по траве; люди вокруг кричали. Похоже, я с глухим стуком приземлился на траву за «порше». Пара рук, одетых в черные пожарные рукава, крепко сжимала мне грудь и волокли меня через мой же газон. В одной руке было что-то зажато, красно-белое и по форме похожее на подкову. Когда мое зрение восстановилось, я сообразил, что это человеческая челюсть с полным набором зубов. На одном из коренных сверкала серебряная пломба.
С каждым пройденным футом становилось больше тепла и дыма, и мой ударенный мозг наконец-то сообразил, что меня тащат в огонь.
Я бился, пытаясь вырваться из железной хватки, хотя руки были все еще скованы за спиной. Рожденный отчаянием всплеск силы на мгновение освободил меня, и я попытался уползти от нападавшего. Тогда он поставил ногу мне на спину. Я рванулся и сумел перевернуться.
Пожарный – огромный здоровенный мужик – прекрасно обходился без нижний половины лица. Там, где полагалось быть челюсти (и где она была всю жизнь, за исключением последних нескольких минут), находился рот и дюжина черных извивающихся ног моего паука. Мясо в нескольких местах казалось основательно поджаренным.
Полулицый Пожарный сбросил куртку. Он поднял правую руку, и два тонких и острых белых отростка вылезли из его запястья, чем-то похожие на когти Росомахи, после чего его кисть отвалилась, но не как у Росомахи. Вылезшие из обрубка отростки становились все больше и острее. Потом на запястье появилась красная трещина, побежавшая к локтю. С влажным треском предплечье расщепилось на две продольные половины, обе кости предплечья разошлись, как лезвия, и стали напоминать ножницы.
Полулицый Ножницерукий Пожарный взмахнул своим новым приобретением и наклонился вниз, ко мне.
И его лоб взорвался.
Выстрелы сотрясли воздух. Все вокруг закричали, и Полулицый Кровавоголовый отшатнулся назад.
Это был Фальконер, прыгнувший вперед со своим огромным хромированным револьвером. Он стрелял опять и опять, пули оставляли кровавые дыры в футболке пожарного. Но мужик и не думал падать.
Я вскочил на ноги и побежал со скованными за спиной руками, шатаясь и спотыкаясь. Услышал, как Фальконер испустил разочарованный рык. Повернувшись, увидел, как Полулицый схватил детектива за голову, заставил голову Фальконера опуститься на уровень пояса и отвернулся от него. Держа лицо Лэнса перед своими ягодицами, Полулицый пернул. Фальконер упал на листья, как мертвый.
Еще одна пуля ударила Полулицего в плечо. Рассерженный, он поднял руку-ножницы. Две заостренных кости, выходившие из локтевого сустава, стали поворачиваться. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее, пока около локтя не появился вихрь, похожий на дирижерскую палочку, только со свистом рассекавший воздух и разбрасывавший куски мяса и окровавленные сгустки.
Полулицый Ножницерукий Кровавоголовый Вихрекостный целенаправленно зашагал к горящему дому, прямо к окну спальни, из которого била вверх струя огня; водосточный желоб над ним уже расплавился и провис, как побывавшая в соленой воде ириска.
Он направил свой крутящийся придаток в стену, рядом с фундаментом, и, гудя как отбойный молоток, быстро пробурил в ней, а затем в утеплителе неровную дыру. Потом проделал в стене вертикальную щель по грудь высотой, шедшую к левому нижнему углу сломанного окна.
Копы вокруг выкрикивали команды. Один занялся Фальконером, другой заорал про подкрепление.
Полулицый закончил разрез и тут же сделал другой, в нескольких футах справа от первого; и этот закончился в окне. Монстр превращал окно в дверь.
– Эй! Дэйв!
Джон. Пластиковая цепочка его наручников была перерезана, но сами наручники попрежнему украшали запястья, как пара дешевых браслетов. За ним торопился Манч, охваченный паникой. Он нес огромный болторез.
– Повернись!
Полулицый сильно ударил по остаткам стекла оставшимся кулаком. Потом протянул руки через окно и потянул на себя.
Горящий кусок стены упал к его ногам. За ним все горело, плавились пружины и остов того, что было моей кроватью. Получив новую порцию кислорода, пламя заревело.
Джон, взяв болторез у Манча, принялся за мои наручники.
– БЕГИ! – крикнул он Манчу. – ВОЗЬМИ БРОНКО ДЭЙВА! КЛЮЧИ ВНУТРИ. ЕЗЖАЙ, ПОКА НЕ НАЙДЕШЬ МЕСТО, ГДЕ НИКТО НЕ ГОВОРИТ ПО-АНГЛИЙСКИ!
Мои руки освободились. В нескольких футах от нас послышались взрывы – один из копов стрелял по Полулицему из автомата. Монстр упал на колени. Я увидел, как пули проделали дыру в шее и голова отвалилась, повиснув на сухожилии.
Победа, которая длилась три секунды. А потом…
Коп заорал.
Коп рядом с ним тоже заорал.
Ближайший к нему пожарный тоже заорал.
Они чесали себя, били и царапали, пытаясь избавиться от крошечных кусачих чудовищ, которых не могли видеть. Потом я посмотрел на свой дом и все понял.
Я только что погубил мир.
Поток черных извивающихся тварей тек из дыры в стене, переливался через сломанные доски и штукатурку, падал на газон и исчезал в траве.
Какой-то пожарный прибежал с рупором, поднял его и заорал:
– ВНИМАНИЕ! ОТРАВЛЕННЫЙ ДЫМ! ВСЕ ЛЮДИ БЕЗ РЕСПИРАТОРОВ – И Я ИМЕЮ В ВИДУ ВСЕХ – ДОЛЖНЫ ПОКИНУТЬ РАЙОААААААХХХХХ!!!
Паук уже ел его глазное яблоко.
У одного из зевак, снимавшего сцену на телефон, маленький паук сидел на руке, а другой – в волосах.
Я не мог дышать. Этого не произошло. Это просто не могло произойти.
Чья-та рука схватила меня за локоть и потащила прочь. Джон что-то говорил, но я не слышал. Наступила тишина. Мой мозг оцепенел. Люди бежали.
И все это казалось очень знакомым.
Джон тащил меня прочь. Я поймал взгляд детектива Фальконера, который уже встал на ноги и безуспешно пытался помочь беременной девице согнать паука с ее шеи. Его взгляд ясно говорил: «Запомни все это, белая шваль. Все это сделал ты».
Он был прав. До пожара паразиты были пленниками в доме. Федералы могли бы оцепить его, запечатать и благополучно прогнать всех зевак. И у них осталось бы время, чтобы подумать, как нейтрализовать угрозу. Мы могли бы рассказать им все, что знаем, убедить не приближаться к дому на сто ярдов, не защитив рот, и похоронить дом под бетонной горой. Вместо этого огонь призвал толпу. Сначала пожарных без защиты, а потом и зевак, которые для паразитов превратились в один огромный шведский стол. И они все умрут. Быть может, умрут все жители планеты, и паразиты захватят Землю. И все это из-за моей ошибки. Повторилась ситуация с DVD-наклейками.
И мы побежали. Мы ударялись в парней из ЦКЗ в проеденных скафандрах. Мы задевали плечами опешивших национальных гвардейцев. Мы уклонились от оператора «Новостей 5-го канала» и дамочки, жаждавшей получить интервью у кого угодно.
И влетели в Кэдди. Внутри пахло индейками, возможно из-за двух индеек на заднем сиденье. Живых индеек, клевавших подушки сидений. Джон включил зажигание и из приборной доски заорали «Криденс». Он нажал на газ, и мы прорвались через желтую полицейскую ленту, которую кто-то пытался натянуть.
Возможно, слишком поздно, приятель.

Эпидемия 

Эми решила, что сражается в самой древней битве человечества: физическая потребность против человеческого достоинства. Мочевой пузырь как будто набили ножами, но туалет автобуса не походил на то, чего человеку разрешено коснуться, если он не носит гидрокостюм. Уступит ли она физической потребности и откажется от своего человеческого достоинства? Нет. На самом деле она уже пыталась сдаться, пятнадцать минут назад, но кабинка была занята, и оттуда доносились странные звуки. Так что Эми вернулась на свое место, отсчитывая мили до ближайшего туалета. Сейчас уже недалеко. Они приближались к городу и проехали агентство по продаже тракторов.
На соседнем сиденье стояла белая картонная коробка из кондитерской, расположенной рядом с университетом; в ней находилась самая лучшая еда, когда-либо изготовленная человеческим родом. Красные бархатистые кексики с творожной начинкой и глазурью из сливочного сыра. В коробке их было шесть штук, но за раз человек мог съесть только один, а потом надо было где-нибудь сесть и задумчиво уставиться в потолок. Кексик сидел в животе как мешок с цементом, но ты об этом не жалел. Жир и сахар ударяли по тебе с такой силой, что после каждого куска хотелось обнять мир и…
О, нет…
Автобус остановился.
Эми встала и посмотрела на дорогу. Машины, машины и еще машины, безнадежно стоящие на хайвее, ведущем в город.
У нее защемило сердце.
Это… да, конечно, авария или что-то в этом роде. Далеко не все происходящие неприятности связаны с Дэйвом. Конечно.
Конечно.
Она уже звонила. Но в этот раз ответил не автоответчик – записанное сообщение оператора сотовой связи сообщило, что все линии заняты.
Над автобусом пронесся вертолет. Очень низко.
Ооох… твою же мать.
По ту сторону прохода сидела пара парней, по виду из колледжа, в старомодной одежде и очках в роговой оправе; они яростно шептались между собой, тыкая пальцами в экран мобильника.
– Извините. Ребята, вы получаете сигнал?
– Интернет еще работает. Смотри.
Парень протянул ей телефон и на нем появился экран Твиттера. Если ты читаешь этот текст в далеком будущем, когда Твиттера давно уже нет, я тебе объясню: это такой сайт, на который люди посылали короткое сообщение, обычно с телефонов, чтобы весь мир мог видеть. Так что ты мог в любой момент зайти на этот сайт и увидеть, о чем мир говорит в режиме реального времени. На главной странице Твиттера был список «горячих» тем, то есть таких, которые в этот момент привлекали больше всего внимания. И когда что-то происходило – например самолет врезался в землю около Нью-Йорка, – люди, находившиеся там, мгновенно начинали писать об этом на Твиттер, задолго до того, как об этом сообщали в новостях. И через несколько минут можно было увидеть «#Нью-ЙоркСамолетКрушение» на верхней строчке горячих тем.
И сейчас верхней строчкой Твиттера была:
#ЭПИДЕМИЯЗОМБИ

Исход 

В старом Кэдди Джона стоял чудовищный мотор, который, если бы его сделали сегодня, можно было бы квалифицировать как нарушение прав человека. Он с ревом мчался по дороге, пыхтя бензином и выбрасывая из себя синее облако душ динозавров.
– Они изолируют город! – орал Джон, заглушая Джона Фогерти. – Мне сказал Манч! Они уже заблокировали хайвей и 44-ю дорогу.
Мы, однако, ехали не к хайвею. И мы бы никогда не добрались до него даже и без блокпостов: заметить Кэдди Джона не слишком трудно, а за нами гнались. К счастью, мы знали более короткую дорогу.
Джон швырнул телефон мне на колени.
– Позвони Шиве! Скажи ей, чтобы она ждала нас у водонапорной башни!
– Кому?
– Шиве! Это моя девушка!
– Ее действительно так зовут?
– Я так думаю!
– Этому мобильнику кранты. – Я вытащил мой и выругался: – Зараза! И моему.
– Черт побери! Здесь дерьмовый прием!
Ларек буррито. Шины завизжали, и мы остановились. Мы выскочили наружу, и я крикнул:
– БАГАЖНИК! БАГАЖНИК!
Джон замер на месте и сказал:
– Молли!
Я повернулся, и это была она. Молли сидела около мусорного бака, лапами прижимая к земле алюминиевую фольгу, и торопливо ела оставшуюся половину чоризо.
Джон нащупал ключи и открыл багажник, когда мы услышали издали:
– СТОЯТЬ, ДОЛБОЕБЫ!
Через улицу с пушкой в руке бежал чертов Лэнс Фальконер. Как же быстро этот козел умеет бегать!
Я отбросил мысль достать из багажника шмотки и рванул к черному входу ларька. Хорошая новость: оттуда мы исчезнем. Плохая новость: место назначения – лотерея, и только один из вариантов сработает.
Водонапорная башня, водонапорная башня, водонапорная башня…
Мы открыли дверь и втиснулись в общественный туалет. Мгновением позже дверь перед нами изменилась, и мы вышли…
– ТРУСИКИ! ЧЕРТ!
Мы опять оказались в гардеробной «Уолмарта». Ничего хорошего. Если федералы уже заблокировали хайвей в пределах города, мы все еще не на той стороне.
– Назад! Назад! – крикнул Джон.
Обратно в гардеробную. Мгновение. По нам ударил запах буррито. И мы вышли из двери как раз в ту самую секунду, когда Фальконер затормозил прямо перед нами. Он направил свой огромный пистолет-пулемет мне в лицо и сказал:
– ЗАМРИ!
Мы бросились внутрь. Я услышал, как Фальконер рванул дверь за секунду перед тем, как мы появились в другом месте, пахнувшем ликером и дезинфицирующими средствами.
– Черт! – прошипел Джон, глядя на изображение «Егермейстера». – Мы в магазине ликеров. – А именно в туалете, в глубине магазина. – Что теперь?
– Может быть, он свалит, если мы подождем здесь.
– Он никогда так не сделает, зуб даю. Он обыщет весь ларек, будет искать потайные лазы или что-нибудь такое. Потом он обыщет нашу машину и спросит продавца буррито, не замешан ли он в этом деле.
Я посмотрел вокруг:
– А что тут происходит?
Магазин ликеров был набит битком. Люди выкладывали на прилавок охапки бутылок, кто-то спорил с кассиром.
– Народ закупается.
– Пошли они нафиг. Он не ожидает, что мы вернемся. Мы выйдем наружу и тут же обратно. Бог троицу любит.
Мы протолкались в туалет магазина ликеров, пока парень рядом с нами совал «Егера» и упаковку «Ред Булла» в продуктовую корзину.
Мгновение. Запах буррито.
Я выглянул из общественного туалета. Твердая рука схватила меня за воротник и бросила на пол, вышибив воздух из легких, а колено придавило спину.
– КАК ВЫ ЭТО ДЕЛАЕТЕ? – заорал Фальконер.
– МЫ ЖЕ СКАЗАЛИ ТЕБЕ! Дай нам убраться отсюда ко всем чертям!
– Вы, засранцы, должны понять, – прошипел Фальконер, – что в течение часа здесь будет объявлено военное положение и начнутся беспорядки. А это означает, что я могу влепить вам по пуле в ваши тупые головы, и никто даже яйца не почешет.
– Выслушай! – сказал я. – Выслушай меня. Все, что здесь происходит, происходит только потому, что они этого хотят.
– Кто «они»?
– НЕ ЗНАЮ! Ты должен это выяснить. Ты, долбанный Лэнс Фальконер!
– Разве ты еще не понял? – спросил Джон. – Ты зря тратишь на нас время; мы – только пара несущественных говнюков во всем этом деле. Люди, стоящие за всем этим, уничтожат нас, всех троих. Мы все пешки. Ну, ты – пешка, а мы – пара мармеладных мишек, которых твой умственно отсталый младший брат прилепил к шахматной доске.
Я почувствовал, что колено поднялось с моей спины. Я посмотрел вверх. Фальконер навис надо мной, как башня, я встретился с его взглядом и понял, что легче смотреть в дуло его пушки.
– Смотри, – сказал он, – я мог бы разрешить вам уйти и перепрыгнуть все заграждения, но я не хочу отвечать за гибель мира. Я бы скорее разрешил любому другому в этом городе прорваться через карантин, а не вам, двум долбоебам. Я не знаю, заметили ли вы, но гребаные несчастья происходят именно там, где вы оказываетесь. И теперь вы собираетесь в… АААХХХ!
Оранжевое пятно прилепилось к паху Фальконера. Это была Молли, и ее зубы зарылись прямо в хозяйство детектива.
Джон схватил мою куртку, и мы бросились в сортир. Я рывком закрыл дверь и…
Кукурузное поле.
– Да! – заорал Джон.
Мы вышли из синего биотуалета Порта-Потти, среднего в ряду из трех, расположенных на краю строительного участка. Справа от нас находились опоры наполовину законченной водонапорной башни.
За эти месяцы мы много экспериментировали с дверями, но только одна – именно эта – находилась за пределами города. Но и то недалеко. Примерно в четверти мили на юг от нас мы видели пятнышки военных машин, припаркованных вдоль дороги, что рассекала поле. Кусочек кордона, окружившего город. Джон вытащил свой мобильник и объявил:
– Нет палок приема. Черт, как ты думаешь, они глушат сигнал?
– Хрен его знает. А что, если мы отойдем достаточно далеко? Они же не могут заглушить всю Америку, верно?
– Ага. Хайвей в четверти мили отсюда, в ту сторону.
И мы потопали через оставшиеся после жатвы сломанные кукурузные стебли и грязь пустого поля; мы шли тем же путем, что и той летней ночью, когда увидели черный конвой и нашли контейнер.
Спустя четверть часа мы уже смотрели на затор: линия машин, стоящих на хайвее, протянулась к обоим горизонтам. Вдалеке, слева от нас, виднелся блокпост – скопление мигающих полицейских огней и «хаммеров»; оттуда доносилось приглушенное эхо слов какого-то чувака, оравшего в мегафон. Полицейские пытались заставить машины развернуться и отправиться туда, откуда они приехали, но из-за отказа людей подчиняться, всеобщего замешательства или просто обычной чертовой инерции толпы в результате получился безнадежный затор. Мы оба вздрогнули, когда над нашими головами проплыл вертолет.
Полтора дня назад я был на работе, играл в браузерные игры на компе и пытался придумать, что подарить Эми на ее день рождения. И вдруг этот гребаный апокалипсис.
Джон еще раз взглянул на телефон, потом сунул его обратно в карман. Спустя десять минут мы вышли из кукурузного поля на траву, растущую вдоль обочины шоссе, и повернули направо, оставляя Неназываемый за собой. Слева от нас стояла стена из легковушек и грузовиков, полусформировавшаяся движущаяся Великая китайская стена, уходившая за ближайший холм.
Поднявшись на этот холм, мы увидели торговый центр, находившийся сразу за городом – U-образную полосу магазинов, с трех сторон окруженную гигантской парковкой, – ставший сборным местом беженцев. Парковка была забита машинами, и еще больше было припарковано на траве вдоль ведущего внутрь въезда. Подойдя ближе, мы увидели стоявших повсюду людей с телефонами, пытавшихся связаться со своими близкими за кордоном.
Это навело Джона на мысль, и он вытащил мобильник.
– Есть палки! Ну, одна.
Он позвонил и заговорил:
– Привет, Шива! Это я. А? Нет, нет. Смотри, Шейла, мне и Дэйву нужна тачка. Мы находимся прямо за моллом с «Бест Бай». Все дороги перекрыты и… что? Нет, не знаю. Ты сказала зомби? Нет. Твои друзья идиоты. Что? Нет. Почему все это из-за нас? А, ага. Клево. Ты сможешь нас забрать? Эй? Шива?
Он убрал телефон.
– Бросила трубку. Мне кажется, что больше у меня нет девушки.
– Я не пытался подслушивать, э, но вроде бы ты что-то сказал о зомби?
– Ага. Вероятно, Интернет полон слухов о зомби. Народ глуп.
– Мне кажется, что нет ничего глупее, чем правда.
Мы добрались до торгового центра. На одном конце находился «Бест бай», на другом – сейчас закрытый кинотеатр. Между ними шла цепочка магазинов, половина из которых была не занята.
– Даже не знаю, – сказал Джон, – есть ли здесь «Синнабон».
– Джон, мы должны найти тачку. Ноги убивают меня.
Мы прошли мимо «Грейхаунда».
– Как думаешь, они могут взять нас? – спросил Джон.
В автобусе никого не было.
– Не знаю, – ответил я. – Куда он идет?
– Какая разница?
– Хорошая мысль. Найдем водителя и посмотрим, можно ли купить у него билет. Или подкупим его. У меня есть четыре бакса.
– У меня ровно ноль баксов. Тебе придется отсосать у него.
Я посмотрел через дымчатую витрину «Бест бай» и увидел, что магазин битком набит людьми; все они глядели, не отрываясь, на массивную полку с телевизорами, идущую вдоль задней стены.
Мы вошли и протолкались через толпу. Все три дюжины плоских телевизоров самых разных размеров показывали новости про хаос в Неназываемом. Команда «Новостей 5-го канала» нашла много способов повторять то же самое опять и опять – в городе какой-то непонятный кризис, природы происходящего они не знают, но он огромный и ужасный, и мы все должны были оставаться спокойными, но приклеенными к нашим телевизорам. Потом они бросили в бой своего ведущего репортера, Кэти Бёртц, которая стояла примерно в квартале от моего дома.
– Спасибо, Майкл. Посмотрите за мою спину. Пять грузовиков. Военный «хаммер». Большой фургон, в котором, похоже, разместился передвижной командный штаб Центра по контролю заболеваний. Очень много гражданских легковушек. За ними дом, объятый огнем. Ребята, здесь всеобщая неразбериха. Когда мы только приехали, то слышали выстрелы, и нам сказали, что есть по меньшей мере три трупа, но это все, что мы знаем. Повсюду… что это? Стив, ты поймал это? За мной? Готов? Повсюду военные. Они пытаются отогнать зевак; как вы видите, вокруг собралась толпа. Очень трудно получить информацию, но мы знаем, что меньше часа назад именно отсюда соседи позвонили в полицию и сообщили, что слышали выстрелы и видели огромного окровавленного человека, совершенно голого, который нес то, что казалось… что это? Стив? Нет, что-то ползет по моим… АХ!
Кэти хлопнула себя по волосам, как делает любая женщина, понявшая, что там угнездилась пчела. Только двое в «Бест бае» видели, что это не пчела.
Она закричала. Одновременно закричал кто-то еще, мужчина. Наверно, ее оператор, потому что картинка дернулась и внезапно мы увидели ноги репортерши. Она носила теннисные туфли. Это я запомнил навсегда.
Потом появились колени ее брючного костюма. Она кричала и билась в судорогах. Потом упала в траву. Пока аудитория «Новостей 5-го канала» с ужасом глядела на это, в кадре появилось лицо Кэти Бёртц. На ее лбу не хватало трехдюймовой полоски плоти, из образовавшегося разреза выглядывал розовый череп.
Выдохи из толпы вокруг нас. На экране Бёртц кричала и кричала. Полоска съеденного с ее лица мяса росла и углублялась, достигнув брови. Не видимый никому другому паразит быстро дожевал до века и углубился в зрачок; бледная жидкость хлынула на переносицу.
Потом на экране опять появились ведущие, мужчина и женщина. Ведущий Майкл МакКрири, мужчина с великолепными волосами, мигнул, отвернулся от камеры и сказал:
– Это еще что за ХРЕНЬ?
Женщина-ведущая тоже отвернулась, наклонилась над столом, и ее вырвало.
В магазине запахло паникой – той самой запечатанной внутри бессильной паникой, когда толпа просто не знает, что делать. Надо бунтовать? Разграбить место? Сжечь его? Или бежать отсюда? Куда? В «Синнабон»?
Вместо этого все стояли плечом к плечу и что-то шептали друг другу. Черная женщина рядом со мной всхлипывала, прикрывая рот рукой.
Тут заорал мой мобильник, и полдюжины человек вокруг меня почти обосрались. На экране появилась надпись: «ЭМИ».
– Эми! Ты слышишь меня?
– Да!
– Ты слышала новости?
– Да. Дэвид…
– Теперь послушай меня. С нами все хорошо. Мы с Джоном вырвались из города. Сейчас мы можем поехать к тебе и немного побыть с тобой, и мы не можем вернуться в город, потому что…
– Дэвид. Помолчи секунду. Разве ты не получал мои сообщения? Сегодня утром я поехала в Неназываемый…
– Черт! Немедленно возвращайся! Эми, здесь черт знает что. Выйди на следующей остановке и…
С ее конца послышался фоновый шум, и я понял, что связь прервалась. Ни одной палки на мобильнике.
– Дерьмо! Джон, она по дороге сюда.
– Нет, это хорошая новость, парень. Она ехала по хайвею, верно? Мы узнаем, насколько далеко автобус забрался, и встретим ее там. Черт побери, если мы отправимся на север, мы где-нибудь пересечемся с ней.
Мой мобильник опять вскрикнул. На этот раз текстовое сообщение, от Эми: «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» И прикрепленное к сообщению фото. Я открыл его.
В то же мгновение из тела вытекло все тепло, через ноги, и мои жизнь и силы образовали лужу на кафельном полу.
На фото, сделанном примерно с двадцати футов, был мой горящий дом.
Я уселся на пол, и не сказать, чтобы по собственной воле. Я оказался в лесу ног, голова шла кругом.
– Дэйв? Дэйв? – Это Джон говорит со мной. – Что случилось?
– Она рядом с моим…
Я сглотнул.
– Она рядом с моим чертовым домом, Джон. Эми. Она села на автобус утром и добралась до моего дома. Чтобы найти меня.
– Она… Я уверен, что с ней все хорошо. Она умнее нас обоих, взятых вместе, и она будет…
– Я должен вернуться за ней.
– Ты чертовски прав.
Он вздернул меня на ноги. Энергично работая локтями и плечами, я растолкал толпу и пробился наружу.
– Нам нужно назад, к водонапорной башне, – сказал Джон, когда мы очутились на парковке. – Там мы откроем дверь и вернемся в ларек буррито. Если нам повезет, Кэдди все еще стоит около него и…
– Мы не можем идти. Нам надо, э, занять что-нибудь движущееся. Такое, на котором мы сможем пересечь это чертово кукурузное поле.
– Смотри, – он указал. – Слева от «Грейхаунда».
Там стоял очень грязный пикап на высокой подвеске. На дне кузова лежал такой же грязный мотоцикл.
Я взмолился, чтобы ключи были в грузовичке. Но их не было, и дверь была закрыта.
Нервно оглянувшись, мы вытащили мотоцикл из кузова. Я ездил на мотоцикле дважды в жизни, и оба раза его не разбил. А у Джона несколько лет назад был мотоцикл, и он его дважды разбил. Мы не стали обсуждать, кто поведет. Я прыгнул на сиденье, и Джон уселся позади. Я завел мотор и мы полетели. Через парковку, по траве, в жнивье и грязь кукурузного поля.

* * *

Мотоцикл прыгал по бороздам, и Джон с такой силой держался за мою грудную клетку, что я боялся, как бы он не сломал мне ребра. Я сказал ему ослабить хватку и повернул прямо к вертикальным колоннам башни, коричневым на стыках, там, где сваривали плиты. Наконец я четко увидел выросший из далекого пятнышка синий Порта-Потти. От ноябрьского ветра замерзли уши и щеки. Казалось, я издали смотрю на все, что делаю.
Нет, они не могут взять Эми. Они могут взять меня, они могут взять Джона, они могут взять Неназываемый, Средний Запад и всю Америку. Я уступлю им все это, кто бы они не были. Но они не могут взять Эми. Ее нет на игровой доске.
Она уже потеряла родителей несколько лет назад, в автокатастрофе. Тогда же осталась без кисти руки и вынуждена всегда держать на виду бутылочку с болеутоляющими пилюлями. Она потеряла брата, потеряла дом. Мир должен ей больше, чем способен возместить, и, клянусь Богом, он должен постараться.
Перед моим мысленным взглядом мелькнуло лицо репортерши. И плотоядный паук, жующий ее глаз.
Перестань!
…и Эми была даже ближе к тому месту, чем она. Ближе к зараженному дому, чем репортерша. Какого черта она подошла так близко? Почему ее никто не остановил? Может, ее уже схватила Национальная гвардия, или ЦКЗ. Может, они подержат ее у себя, пока не возьмут ситуацию под контроль.
Они никогда не сумеют взять ее под контроль.
Я весь задеревенел – результат совместного воздействия холода, тряски, паники и истощения. Я не чувствовал, как мотоцикл прыгает через борозды, не чувствовал вцепившиеся в меня руки Джона и даже не чувствовал полдюжины ран, от которых ныло все тело.
Я остановился около Порта-Потти, опустил подножку и сказал:
– Если окажется, что федералы взяли ситуацию под контроль, мы найдем главного и…
Джона не было.
Я спрыгнул с мотоцикла и посмотрел назад. Очень далеко позади крошечная фигурка неистово махала руками и бежала ко мне. Он упал где-то на первой трети пути.
Не было времени его ждать. Я вытащил мобильник и написал – но не отослал – сообщение, попросив его дать нам тридцать минут перед тем, как он отправится так далеко, как только может. Кто-то же должен оставаться по другую сторону кордонов. Оставил сообщение на экране и положил мобильник на сиденье грязного мотоцикла. Все равно в городе им пользоваться невозможно.
Я подошел к двери среднего Порта-Потти и прошептал: «Ларек буррито».
Что б ты понял, чувак, двери работают совершенно не так. Это был лишь самообман. Или молитва.
Я открыл ее и шагнул внутрь.

* * *

За моей спиной закрылся пластиковый Порта-Потти, и я сразу понял, что это не ларек буррито. Не было характерного запаха. Зато были шум и паника снаружи. Я открыл дверь и только через несколько секунд сообразил, что попал в туалет ББ.
Команды, панические крики. Выстрелы.
Я хотел вернуться в дверь и вновь оказаться в поле. Вместо этого я обнаружил дуло ружья, глядевшего мне в лицо. Я поднял руки.
– Не стреляй! Не…

Левит 

Подойдя к туалету, Джон услышал приглушенные выстрелы, причем достаточно близко. Звуковые волны – смешная штука, но он мог поклясться, что шум идет из синего пластикового сральника.
Джон достиг двери и уже собирался распахнуть ее, когда ему в голову пришла неожиданная мысль. А что, если чуваки с пушками на другом конце «двери», портала или червоточины – как ее не называй, – могут стрелять через нее? И если он слышал именно их? И, если он откроет дверь, оттуда вылетит рой пуль? Или выпрыгнет чувак с автоматом и бросится на него? Или какой-нибудь солдат или коп срал в туалете, когда в него ворвался Дэйв, и сейчас они затеяли перестрелку, прижатые друг к другу в крошечной кабинке?
Безоружный и не имеющий других планов на день, Джон глубоко вздохнул и рывком открыл дверь.
Грязный химический туалет. На пластиковом полу скомканный пакет «Доритос». Пустая катушка от туалетной бумаги.
Джон осторожно вошел внутрь. Закрыл дверь.
И ничего не произошло.
Когда дверь работает, это можно почувствовать – воздух меняется, появляется еле уловимый запах, как будто из аэрозольной банки с взбитыми сливками выходит газ, перед тем как появляется сам крем. Поэтому, открыв дверь, Джон не удивился, обнаружив, что снаружи все то же поле.
Он попробовал еще раз десять.
Наконец сдался, вышел из будки и заметил то, что сначала пропустил.
Кровь.
Расплесканная с внутренней стороны двери. Кровь и кусочки чего-то розового…
«Мозгов».
…Джон поначалу даже не понял, что это.
И в это мгновение вся последовательность событий стала ясна. Джон уселся прямо на поле и попытался придумать с десяток причин не лезть на рожон. Та же самая рациональная мысль – в точности та же – сейчас крутилась в головах у сотен людей, застрявших внутри армейских кордонов. У семей пожарных, у друзей репортерши и у всех остальных, которые умирали в то мгновение, когда весь мир покатился в пропасть: смерть – это нечто такое, что случается с другими людьми. Незнакомцами. Массовкой на заднем плане. Мы не умрем. Они умрут.
Джон зажег сигарету. Докурил ее. Потом сел на сиденье грязного мотоцикла и громко сказал:
– Вы заплатите за все, долбоебы.

30 минутами ранее… 

Получасом раньше, когда Дэйв с Джоном еще шагали через кукурузное поле, после того как вынырнули из Порта-Потти…
Эми обнаружила, что ей трудно дышать. Все в автобусе стали нервными и беспокойными; они были заперты друг с другом и отрезаны от внешнего мира. Телефоны умерли. Движение прекратилось – машины спереди, машины сзади. Она чувствовала себя больной от беспокойства, и так сильно хотела писать, что даже не знала, сумеет ли встать, дойти до туалета и сесть на унитаз.
Появился водитель автобуса и повторил то, что ему сообщили по радио – из-за утечки токсичного химического вещества дорога закрыта до конца этого дня и, может быть, до следующего. Два парня на сиденьях через проход усмехнулись. Они на самом деле хотели, чтобы это были зомби.
Водитель сказал, что впереди торговый центр, все машины направляют туда, и там пассажиры смогут либо пересесть на другой транспорт, либо вновь сесть на автобус и вернуться обратно, со всеми остановками. Эми поняла только то, что в торговом центре есть магазины, а в магазинах – туалеты.
После этого ей придется искать другую дорогу в город. Если надо будет идти, она пойдет. Она не взяла с собой обувь для ходьбы, но до города недалеко. Она появится с кексиками у двери Дэвида и покажет ему волдыри на ногах; тогда он обнимет ее и попытаться содрать с нее одежду. А потом они будут сидеть на его веранде на осеннем холоде, есть кексики, пить восхитительное кофе из кубинского ресторана, говорить о… о нынешнем положении и смеяться над интернет-придурками, с упоением шепчущими о зомби.
Автобус выехал на обочину и ехал по ней, пока не повернул к торговому центру. Как только он остановился, Эми, шатаясь, направилась к ближайшей двери. Во время полубессознательного путешествия в туалет она даже не видела, в какой магазин зашла; только осознавала, что прошла мимо телевизоров, киосков с мобильными телефонами и строя бормочущих, озабоченных людей. Кексики поставила на полку за дверью, потому что казалось святотатством брать их внутрь.
Просто потрясающе, как тело воздействует на восприятие мира вокруг. Воспользовавшись туалетом, придя в себя и побрызгав водой на лицо, Эми заметила, что мир изменился. Физическое напряжение ушло, и положение казалось не таким мрачным. Ей, скорее всего, даже не придется идти пешком в город; наверняка должна быть другая дорога – в крайнем случае одна из тех проселочных, что идут через поля. Надо будет только найти кого-нибудь на парковке, кто поедет. Она не знала, почему автобус свернул на одну из них, но, может быть, у них такая политика – ездить только по главным дорогам.
Эми выпорхнула из туалета, взяла свои кексики и ощутила в магазине новые, странные флюиды. Все стояли и, разинув рот, смотрели в одном направлении. Она посмотрела туда же и увидела, что они смотрят на ряд огромных телевизоров, стоявших в «Бест Бае»; по всем шли местные новости. Потом они прервались, и появился ведущий, сказавший слово, которое она никогда не слышал по новостям, а его соведущая наклонилась над столом и ее вырвало.
Что происходит в мире?
Эми едва не спросила об этом стоявшую рядом с ней даму, но потом заметила, что кое-кто говорит по телефону и вытащила свой. О, сеть вернулась. Она позвонила и…
– Эми! Ты слышишь меня?
– Да!
– Ты слышала новости?
– Да. Дэвид…
– Теперь послушай меня. С нами все хорошо. Мы с Джоном вырвались из города. Сейчас мы можем поехать к тебе и немного побыть с тобой, и мы не можем вернуться в город, потому что…
– Дэвид. Помолчи секунду. Разве ты не получал мои сообщения? Сегодня утром я поехала в Неназываемый…
– Черт!
Телефон замолчал.
– Дэвид? Ты слышишь меня? Что происходит? Интернет думает, что зомби…
Ничего, связь прервалась. Она перезвонила и немедленно получила глупое сообщение «все линии заняты».
Сцена на телевизоре изменилась и внезапно она поняла, что смотрит на дом Дэвида.
Боже мой!
Он горел.
Что произошло? Знает ли об этом Дэвид? Она подняла телефон, увеличила изображение на телевизоре и сняла горящий дом. Пожонглировав коробкой с кексиками, написала текст одной рукой и послала Дэвиду простое сообщение: «ЧТО ПРОИСХОДИТ». Телефон сказал, что сообщение послано. Кто знает, что произошло на самом деле. Тем временем атмосфера в магазине понемногу накалялась. Люди шептались, плакали, спорили и ругались в телефоны. Кто-то грубо толкнул ее сзади, пробиваясь к двери. Она уронила коробку с кексиками, но та приземлилась правильной стороной, так что Эми решила, что все будет в порядке. Ей нужно найти стул. Нужно сесть, отдышаться, подождать звонка от Дэвида и ни в коем случае не плакать.
На дальней стороне магазина продавали офисные стулья. Все они были заняты, но при виде невысокой рыжеволосой фигурки, размазывающей слезы по лицу, трое парней одновременно вскочили со своих стульев. Она села на тот, который стоял посредине.
Она ждала и ждала. Пыталась звонить, линии были заняты.
Однако дело совсем не так плохо, как она себе представляла. Разве Дэвид не сказал, что они вырвались из города? И что у них все хорошо? Только это и имеет значение. Она внезапно осознала, насколько проголодалась. Что еще можно здесь съесть, кроме противных булочек с корицей в «Синнабоне»?

* * *

Ничего. Спустя десять минут она сидела за столом у окна, отщипывала крошечные кусочки от огромной липкой булочки с корицей и глядела на людей, сходящих с ума на парковке. Время от времени она смотрела на автобус – там лежал ее чемодан, и нужно было удостовериться, что автобус с ним не уедет.
К нему подошел водитель и открыл багажное отделение, чтобы те, кто не захочет возвращаться, могли вытащить свои вещи. Высокий парень в пыльных штанах, с длинными волосами о чем-то попросил водителя, и тот ответил ему «нет». Парень напомнил ей…
– ДЖОН!
Эми выбежала из дверей и помчалась по мостовой так быстро, как только позволяли предназначенные-только-быть-миленькими туфли. Джон изумленно уставился на Эми. А она стиснула его в объятиях, прежде чем он успел сказать хотя бы слово.
– О, слава богу. О, бог мой, Джон. Я не могу поверить, что вижу тебя здесь.
Джон, который все еще обалдело смотрел на нее, наконец сказал:
– Ага, я упал с мотоцикла, но… Блин, я имею в виду, Эми, что думал, будто ты… Не важно. Все разрешилось, здорово. Здорово. Бог мой.
– Ага.
– Нам надо на север, – сказал Джон, – и как можно дальше отсюда. Так далеко, как мы сможем. И там вроде как перегруппироваться. Нужно на чем-то ехать, и я пытаюсь добыть место в автобусе, но, вероятно, это не разрешено…
Внезапно Джон оглянулся. И Эми оглянулась. А потом оба в унисон сказали:
– Где Дэвид?

Откровение 

Стервятники. Большие и шумные, ходящие кругами, механические стервятники. Так думала Эми, когда в первый раз в жизни увидела сразу шесть вертолетов, кружащих над головой. Пара новейших беспилотников, остальные выглядели армейскими. Их стрекот, это мягкое жужжание, то усиливалось, то затихало, а лопасти рассекали воздух. Если ты когда-нибудь увидишь над собой больше двух вертолетов, будь уверен – происходит что-то ужасное.
Эми заставила Джона отвезти ее к водонапорной башне и туалетам. Джон подошел к одному на самом краю стройплощадки и открыл его, показав, что это обычный туалет, и что если он войдет внутрь и останется, ничего не произойдет. Она заставила его сделать это раз двадцать. Предположила попробовать остальные два, и он сказал, что уже пробовал, и это тоже самые обычные туалеты.
Эми ненавидела плакать. Даже больше, чем ненавидела блевать. Но она скорее бы блеванула в прямом эфире, чем заплакала бы перед Джоном прямо сейчас. Она и при обычных обстоятельствах была невысокой, но, плача, чувствовала себя так, словно съежилась на пару футов. Она мгновенно становилась ребенком, и все пытались успокоить ее и извиниться за то, что никогда не делали. Всем незнакомцам хотелось обнять ее и приласкать, словно Эми была пятилетней девочкой, потерявшейся на автобусной остановке.
И все-таки она была плаксой. Она плакала, когда люди кричали на нее, плакала, когда расстраивалась и когда смотрела особенно жалостливые рекламные ролики. Но тогда она просто плакала. Не закатывала истерики и не разваливалась на куски. Но все обходились с ней так, как будто она на грани жизни и смерти, и только потому, что ее глаза мгновенно наполнялись слезами.
И теперь, когда Джон открыл дверь туалета и она увидела синие пластиковые стены и почувствовала слабый запашок химикалий для уничтожения фекалий, тут же в слезные протоки словно сунули горячее жало, и она поняла, что они в десятитысячный раз предадут ее.
Стрекот вертолета стал громче; один из геликоптеров, гигантская машина с двумя винтами, опустился очень низко. Она почувствовала, как их пульс отозвался в кишках.
На проселочной дороге появилась и направилась в их сторону черная фура.
– Нам надо убираться отсюда, – сказал Джон, с опаской глядя на машину. – Мы должны перегруппироваться и составить план. Но если они поймают нас, то все кончено, мы не сможем ему помочь.
– Еще один раз.
Джон оглянулся и посмотрел на грузовик, а потом на крошечных из-за расстояния солдат и оранжевое заграждение, которое они тянули через поля, изолируя город. Что-то неразборчивое орал мегафон. Кричали злые и раздраженные люди. Сигналили сирены автомобилей. И все это шло под ужасный глухой грохот вертолетов – саундтрек любого из самых худших сценариев.
Джон сдался. Туалет был только туалетом.

* * *

Ты никогда не испытаешь всех доступных человеку эмоций, пока не попрыгаешь в замораживающий холод по кукурузному полю на спине грязного мотоцикла, рискуя своей дорогой жизнью и ревя навзрыд. Эми с Джоном вернулись в торговый центр, который уже быстро пустел. Они вернули мотоцикл к пикапу, прислонив его к заднему борту, потому что не смогли поднять в кузов. Быть может, владелец решит, что он упал.
Машины, одна за другой, выезжали и устремлялись на хайвей, потому что пошли слухи, будто карантин собираются расширить вплоть до торгового центра и даже на несколько миль за него, но кто знает, было ли это правдой.
«Грейхаунд» загружался пассажирами, готовясь выкинуть их на тех остановках, где они сели. Эми подумала, что может убедить водителя взять Джона – в конце концов, парень сделан не из камня, – но Джон решил, что тогда детектив легко найдет их, если решит отправиться за ними по следу. Это имело смысл. Она забрала свой чемодан и смотрела, как автобус без них тяжело выезжает на дорогу. Правильное решение, но теперь они здесь застряли.

* * *

Всю оставшуюся жизнь Эми больше не могла есть в «Синнабоне». Они сидели за тем же самым столом, за которым сидела она, когда часом раньше заметила Джона. Тот время от времени хватался за свой мобильник, поначалу пытаясь позвонить городским друзьям и узнать, были ли они за городом, когда началось это сумасшествие. И ни разу не сумел. Тогда он попытался позвонить некоторым знакомым вне города, но у тех из них, кто ответил, были свои неприятности.
Эми предложила отправиться в аэропорт милях в десяти отсюда, и арендовать машину, но Джон сказал, что в его водительской карточке кое-что записано, и он до конца жизни не сумеет арендовать ни одной машины. А у Эми прав вообще не было, так что от этой мысли пришлось отказаться. Чертовское разочарование: Дэвиду нужно было вырываться из военного зомби-карантина, но его спасители не могли вырваться даже из «Синнабона».
Наконец Джон перестал пытаться звонить и стал заталкивать оставшуюся треть булочки с корицей в рот, и тут телефон зазвонил сам. Он поднял его и промямлил с набитым ртом:
– Манч! Ты где?

* * *

На самом деле друг Джона, Манч Ломбард, не сбежал из страны на «форде» Дэвида, как посоветовал ему Джон, но отправился за город, на родительскую ферму. Он пообещал забрать их с Эми минут через пятнадцать, но Джону настолько надоел торговый центр, что они договорились пересечься в агентстве Джона Дира, находившемся в миле отсюда, на хайвее.
И им пришлось идти. Левая нога Эми страшно болела, и она была уверена, что уже натерла волдыри своими дурацкими туфлями. Однако она сказала себе, никакие волдыри не важны, пока мир находится в кризисе, и продолжала повторять это себе как заклинание, морщась на каждом шагу по дороге.
Все меньше и меньше автомобилей проезжали мимо них на север. И все больше и больше зеленых грузовиков проезжали мимо них на юг. Она была уверена, что к закату в окрестностях Неназываемого будет больше военных, чем жителей. И все они оказывались между ней и Дэвидом.

* * *

Вскоре Джон уже вел «бронко» Дэвида, рядом с ним сидел Манч, а на вонючем заднем сиденье – Эми. Все эти годы «форд» пах тухлыми яйцами, и никто не мог объяснить почему. Они повернули на усыпанную гравием узкую дорогу, змеившуюся среди густого леса; лиственный купол закрывал солнце, время быстро бежало к вечеру. Дорога казалась слишком узкой даже для одной машины, и Эми спросила себя, что будет, если появятся две спереди и сзади. Кому-то придется медленно двинуть назад, и так до выезда из леса? Бросят ли они монетку, чтобы решить кто?
Тут Эми услышала, что Манч и Джон разговаривают, и вся обратилась в слух.
– Ага, – сказал Манч. – Ну, я имею в виду, что они показывают этот клип со съеденным лицом репортера каждые пять минут.
– И что они говорят?
– Какой-то вирус. Возможно, его выпустил какой-то террорист. Ест твою кожу. Ест твой мозг. Делает тебя сумасшедшим.
– Бог ты мой. Так вот что они изобрели, чтобы успокоить народ? Это даже хуже, чем зомби.
– Батя с дедом от телека не отходят с того момента, как это произошло. Они думают, что это Апокалипсис. Хотя я не помню ничего такого в Библии. Ну то, что лица едят.
Они обогнули пару деревьев и выехали к закрытым воротам, за которыми стоял черный сияющий пикап. За рулем сидел большой мужик с темной бородой и авиационными солнцезащитными очками; Эми подумала, что он напоминает героя Джона Гудмена из «Большого Лебовски».
Манч приглушенно выругался и вышел из «Бронко». Мужик тоже вышел из черного пикапа, затем протянул руку внутрь и вытащил дробовик. Джон последовал за Манчем, а Эми за Джоном, решив, что за эти два часа общество деградировало уже до дробовиковой стадии.
– Привет, Дэрил, – сказал Джон мужику с дробовиком.
«Дэрил» резко кивнул, но ничего не ответил.
– Давай, пап, не позорь меня, – сказал Манч. – Дай нам въехать.
– Они из города, верно? – сказал мужик, который, по-видимому, был отцом Манча, и которого звали Дэрил, если Джон не ошибся. – И они были в городе, когда началась эпидемия?
– Джон был, но не она. Это его подруга, Эми.
Эми приветливо махнула рукой.
– Давай заключим сделку, – сказал Дэрил Дробовик. – Отвези его обратно к блокпосту, который установила Национальная гвардия. Пусть они проверят его и дадут бумажку, что он чист, вот тогда мы и поговорим. Но до этого времени он не пройдет через ворота. Ни он и никто другой. Мы уже видели беженцев, которые бродят вокруг. Они только и смотрят, чего бы стащить.
– Да ну, пап. У них теперь нет дома. Они не могут вернуться обратно в город, и у них нет ничего – все осталось в городе. Не будь придурком.
– Не дави на меня, Митчелл. Мы уже говорили об этом.
– Если бы я был инфицирован, – сказал Джон, – вы бы уже знали об этом. Быть может, теперь вы почувствуете себя лучше. Я видел инфицированного парня прямо перед собой, и вирус схватил его за минуту.
– А ты кто такой? Повтори.
– Черт побери, пап, – сказал Манч. – Это же Джон. Ты видел его несколько раз.
– А, из группы. – Дэрил кивнул. – Ну конечно.
– Хорошо, – сказал Джон. – Не хотите меня пускать, не надо. Но ей нужно место, где она может остановиться, и она не была в городе. На самом деле она ехала в город по хайвею, когда все началось.
Эми очень хотелось сказать, что она не останется здесь с этими чокнутыми, потому что от этого за милю несло культом постапокалиптических изнасилований. Однако говорить это Дэрилу не имело смысла.
– Может, она и не была в городе, но она была целый день с тобой. Верно?
Манч засмеялся, тряхнул головой и сказал:
– Не верю собственным ушам. Просто чертовски не верю.
– Нет, нет, все в порядке, – сказал Джон. – Я не собираюсь вызывать разлад в вашей семье. Я не должен был просить. Мы пойдем своей дорогой.
– Отлично, – сказал Дэрил. – Так и сделайте. И я скажу то же самое любому, кто подойдет к этим воротам. Пока не появится человек в форме и не заверит меня, что все чисто. Но, может быть, и тогда. И если вы появитесь здесь опять, я не буду столь вежлив, обойдусь без предупредительных выстрелов.
Судя по лицу Джона, он спрашивал себя, сможет ли вырвать дробовик из рук Дэрила и разбить тому нос прикладом. Эми была уверена, что Джон в состоянии такое проделать – мужик выглядел жирным и медлительным. Но Джон пришел в себя, и они сели обратно в «Бронко».
Когда они в три приема развернулись и по узкой дороге направились обратно, в хаос, Эми вздохнула и сказала:
– Что сейчас?
– Вернемся к плану А. Отправимся на север. Пусть между нами и этим идиотизмом будет какое-то расстояние. Если нас схватят и бросят в тюрьму или в карантин, все будет кончено. Так что сейчас правильная цель – не допустить этого.
Эми скрестила руки, отбросила с глаз несколько заблудившихся волосинок и сказала:
– Мне не хочется уезжать от него еще дальше. Я хочу сказать… Дэвид может быть ранен, он убегает или еще что-нибудь. А мы… мы просто бросаем его.
Джон какое-то время молчал, и Эми поняла, что есть что-то, о чем он не хочет ей говорить. Но скажет он ей или нет, она точно знала, что давить на него нельзя. Это не Дэвид. Каждый разговор проходит на его условиях.
– Э… не беспокойся, – сказал Джон. – Мы вернемся. Но мы вернемся более сильными. Вернемся и уничтожим все это дерьмо. Но сначала нам надо перезагрузиться.
И Эми решила, что он сам в это не верит.

Карты и другое дерьмо 

Пока они ехали, Джон, вместо дороги, видел только кровь и мозги, разбрызганные по грязной пластиковой двери.

Книга вторая

55 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

За концепцию зомби мы можем благодарить две стороны: муравьев и собаку, которая, вероятно, умерла больше десяти тысяч лет назад. Давайте начнем с собаки.
Во-первых, вы должны представить себе древнее человечество. Сельское хозяйство было новой радикальной практикой и казалось чуть ли не магией. Поселения постепенно становились больше. Люди в них пытались приспособиться после перехода от жизни в небольших бродячих племенах, охотившихся на газелей и собиравших ягоды в густых лесах, к повседневной жизни в близком соседстве с десятками чужих людей, живущих в чем-то, что можно назвать деревней.
Для наших предков это было поразительное и в высшей степени тяжелое изменение. Да, с одной стороны, внезапно стало больше еды

56 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

и свободного времени, чем наш вид когда-либо имел. Но, с другой стороны, за каждым поворотом возникала очередная безумная проблема. Язык буквально взорвался. Человек развил в себе способность думать словами, по существу сотворив совершенно новые принципы работы мозга, благодаря которым он впервые создал абстрактное мышление. И вместе со всем этим возникли вопросы. Человек должен был понять свое место во вселенной и связь с создателем. Но так появилась вовсе не наука. Так родилось суеверие. То, что человек не понимал, он наполнял свеженайденной когнитивной силой. И из этой удивительной новой силы родилась Вселенная, называемая «воображением».
Уже в эту эпоху должны были появиться суеверия о встающих из земли мертвецах, потому что разлагающаяся плоть – великолепная площадка для инфекционных болезней и бактерий, и люди давно заметили, что слишком много времени вместе с мертвыми для них самих означает болезнь или даже смерть. При этом обнаружили, что этому препятствует сжигание или погребение мертвого в особом месте, подальше от самих себя.
Итак. Однажды некий безымянный и давно забытый человек умер. Друзья похоронили его в неглубокой могиле, согласно своему обычаю. И тут появилась собака или волчица, которая

57 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

учуяла под не утрамбованной землей неотразимый запах слегка подгнившего мяса. Собака стала рыть и нашла руку. Вытащила ее из земли, но потом что-то отвлекло ее, и она убежала. Друзья умершего человека пришли на могилу и… что они нашли? Бледную мертвую руку, высунувшуюся из земли и как будто царапающую небо. Значит, их друг, безусловно мертвый, пытался убежать из могилы и пойти погулять! Вот таким образом ожившие мертвецы вошли в культурную память человечества раз и навсегда. Этот образ – бледная гниющая рука, высунувшаяся из могилы, – все еще можно найти на бесконечном числе постеров и в романах ужасов. Именно из этого первобытного страха родилась мифология зомби, вампиров и бесконечного числа других воплощений той же идеи во всех временах и культурах.
Но почему это так сильно мучит нас, не дает покоя? В конце концов, неуклюже бредущий и гниющий человек представляет значительно меньшую опасность, чем быстрый и сильный бандит, желающий причинить нам зло. В любом случае от такого человека легче убежать, его легче перехитрить и со временем уничтожить. Почему же человечество провело сотни столетий, поглощенное мыслью о таком легко побеждаемом оппоненте?
Для ответа мы должны поглядеть на муравьев.

58 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

Я уже упоминал, что еще до того, как цивилизация начала развиваться, сельское хозяйство должно было казаться первым людям невероятно дерзкой попыткой сыграть в бога. Почему надо отказаться от орехов, ягод и охоты, которые провидение поставило перед нами, и вместо этого самим сажать и выращивать растения? Какой-то древний эквивалент нынешнего безумного ученого, обещающего вырастить ребенка в колбе. Этот ожесточенный конфликт среди первобытных людей проник в нашу мифологию как история об Адаме и Еве – решение бросить растущий сам по себе сад ради еды, неохотно вырастающей из земли после работы «в поте лица своего». Но эта бесшабашная атака на природу – не предпринимавшаяся ни одним из других земных созданий – требовала, чтобы человек принял (или поверил, если вы предпочитаете этот термин), что он уникальный феномен. Благословенный. Божественный. Ему дана планета, и он обязан поверить, что его судьба – подчинить ее себе. Таким образом, человечество идентифицировало себя как вечное творение, сущность выше и за пределами физического мира. Сущность, способную выбирать, в то время как остальные звери и рыбы функционируют согласно простой арифметике животного инстинкта. Поступки медведя сводятся к голоду или страху. Но человек способен на

59 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони
решение, поскольку у него есть не поддающаяся определению, но всемогущая искра. Та, которая делает его человеком.
Но потом человек заметил муравья.
Очевидно, не личность и не обладающий той же самой искрой. Ни один муравей никогда не создаст произведение искусства, не почувствует любви или преданности. Ни один муравей никогда не примет решения – они бездумно следуют по феромоновым путям в одну точку; и если бы первый из них описал круг, вся колония ходила бы по нему раз за разом, бесконечно, пока все не умерли бы от истощения.
Тем не менее муравьи строят обширные колонии с отдельными помещениями для яиц, туалетами и кладовыми. Для пропитания выращивают грибы и собирают урожай. Их туннели снабжены вентиляцией, и они тщательно регулируют температуру и качество воздуха. Человеку нужны годы обучения, чтобы постигнуть различные принципы и умения, чтобы создать столь сложные структуры; однако «безмозглые» муравьи создают их без всякого обучения.
Тогда встает вопрос, что же делает людей особыми? Или что за польза в том взрывном чуде, которое мы называем воображением? Или внутреннем монологе, который мы называем нашим «сознанием» или «личностью»? И чего стоит эта самая божественная «искра», которая, как

60 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

мы верим, позволяет нам доминировать над всеми, включая этих муравьев? Похоже, все наши самые великие достижения вполне могут быть продублированы и без нее.
Вот почему мы боимся зомби. Зомби выглядят как люди, ходят как люди, едят и действуют как люди, но лишены искры. Они олицетворяют неотступное сомнение, которое лежит глубоко в сердце каждого самого ревностного верующего: фасад из красивых песен и витражей скрывает то, кем мы являемся на самом деле. Ковыляющее мясо. Мы боимся вовсе не того, что они укусят нас и превратят в себе подобных. Мы боимся, что мы уже зомби.

8 дней 12 часов до резни в лечебнице Фирф 

Джон заметил, что кто-нибудь мог бы составить график распространения паники и беспорядков, хлынувших из Неназываемого, в милях в час.
Они съехали с хайвея, чтобы заправиться примерно через час к северу от города; в этом месте все казалось почти нормальным, за исключением пары блох. Круглосуточный магазин был полон, но никто не сходил с ума. Джон купил пачку сигарет, две бутылки «Ред Булла» и даже поболтал с девушкой у прилавка о том, что происходит.
Она уговаривала его взять пару хот-догов, сосиски к которым медленно поворачивались в подогревателе уже, наверное, с неделю. Эми взяла огромный пакет с земляничными леденцами «Твиззлер» и бутылку диетической «Маунтин Дью», самую большую, которая была в магазине. Эми заплатила, и Джон пообещал вернуть ей деньги. Потом его внезапно охватила паника, когда он спросил себя, жив ли парень, который каждые две недели выписывает ему чек? И существует ли еще банк, в котором он открыл счет? А если нет, то что? У него нет ничего. Только одежда, которая сейчас на нем.
Зато другой круглосуточный магазин, всего в двадцати пяти милях от первого, где позже остановились Джон и Эми – им обоим внезапно понадобилось воспользоваться туалетом, по разным причинам, – к их приезду превратился в сумасшедший дом. Очереди за бензином протянулись вплоть до улицы, перекрывая движение, и людям приходилось ждать, чтобы войти в него. Бутылки с водой, молоко и хлеб мгновенно сметали с прилавков. Продавец, молодой индеец, спорил с кем-то о лимите на товары в одни руки, который он только что установил. Все говорили по телефонам, кричали, что нужно собираться, забирать детей с тренировки по баскетболу и ехать в дом мамы. Да, именно сейчас. Скоро комендантский час. Военное положение будет объявлено в трех округах. Или во всем штате. Или во всей стране.
«Террористическая атака» – вот что было ключевым словом во всех разговорах. Биологическое оружие, примененное копом, который сошел с ума и стал джихадистом. Вирус отслаивает кожу от костей, ест мозг и заставляет тебя убивать свою семью. Очень заразный. Бесконечное число инфицированных убежало из города раньше, чем правительство установило карантин. Судя по тому, что мы знаем, мы все тоже можем быть инфицированы. Некоторые считали, что правительство именно этого и хотело. Другие считали, что правительство само выпустило патоген.
Джон с Эми вылетели оттуда так быстро, как только смогли, даже не задержавшись, чтобы купить что-нибудь, из вежливости, хотя Эми сказала, что обычно она так и делает, если пользуется туалетом. А Джон ответил, что это вроде как такое правило, которое отменяют на время апокалипсиса.
Джон пытался сохранить спокойствие, потому что Эми все больше нервничала, а паника только усиливается, когда страх двоих людей летает вперед и назад, создавая систему с обратной связью. Эми продолжала задавать вопросы, на которые у него не было ответов. Будет ли кто-нибудь из правительства искать их за то, что они прорвали карантин? Будут ли они искать «Бронко»? Он не знал.
Они направились к ее университетскому общежитию, потому что больше идти было некуда. Но Эми спросила и об этом. Будут ли искать их там? Если инфицированные действительно опасны, не нужно ли добыть какое-нибудь ружье или что-то в этом роде? Джон решил, что вопросы-то отличные, но совершенно непонятно, что с ними делать. Скажем, они бросят «Бронко». И что тогда? Идти пешком? Украсть машину?
Да, в конце концов, кто-нибудь обязательно постучится в общежитие, если они останутся там слишком долго (хотя, как ему кажется, сейчас правительству надо потушить пожары побольше), но, черт побери, им же нужно где-то остановиться, посидеть и реорганизоваться. Прошлой ночью он спал не больше двух часов, на стуле в полицейском участке. Ему нужно… перезапустить себя. И что-нибудь выпить.
Да, неплохо бы иметь огнемет плюс дробовик и десять – двадцать коробок патронов. Только у них их нет. И нет денег, чтобы купить ружье, но даже если бы и были… Он был совершенно уверен, что если бы они оказались сейчас в «Уолмарте», то увидели бы очередь к охотничьим товарам, опоясывающую магазин. Все ружья, безусловно, разобрали, а также патроны к ним, наборы для чистки и ножи. Скорее всего, исчезли и туристические принадлежности, вроде таблеток для очищения воды, контейнеры с пропаном, батареи, ручные радиомаяки и все такое. Эта ведь та самая часть страны, где создали общенациональную сеть складов для боеприпасов на следующий день после того, как выборы выиграл небелый президент. Тут все ждали конца света.
Но Джон не мог критиковать их, хотя знал лучше, чем любой из них, что надвигается – что на самом деле надвигается, – и вот он здесь, ведет в ночь видавший виды «Бронко», и у него нет предметов первой необходимости, даже фонарика. Но он не собирается выкладывать это все Эми. Черт побери, ему необходимо выпить. Просто привести мысли в порядок.
Джон выругал себя. Или, скорее, он выругал прошлую версию себя за легкомыслие и за то, что подвел текущую версию себя. Все, что могло оказаться полезным прямо сейчас, находилось в багажнике Кэдди. И в последний раз, когда он видел Кэдди, тот был припаркован у ларька буррито. Возможно, его конфисковало государство. Но, может быть, его украли, сожгли или перевернули во время беспорядков.
Они уже повернули с хайвея на съезд, ведущий к кампусу Эми, когда ее телефон прозвонил о полученном сообщении (сыграв «Одну ночь в Бангкоке», интимная шутка между ней и Дэйвом). Эми открыла сообщение, и ее лицо перекосилось, словно она только что увидела, как официант в ресторане швырнул на стол прямо перед ней живую визжащую свинью.
– Что? – спросил Джон.
– Сообщение. От Дэвида.
Больше она ничего не сказала. Мозг Джона заклинило.
– И?
Она прочитала с экрана:
– «Я хочу сообщить вам, что я в полном порядке. Они попросили нас оставаться здесь в качестве меры предосторожности. Не обращай внимания на слухи, все в порядке; со мной хорошо обращаются».
Джон и Эми несколько секунд молчали. Но в конце концов прыснули от смеха.
– Я съем мобильник, – сказала Эми, – если это написал Дэвид.
– «Со мной хорошо обращаются»? Нет, ты только представь себе, как эти слова выходят изо рта Дэйва. Он бы не сказал этого даже в том случае, если бы с ним действительно хорошо обращались.
– С таким же успехом они могли заставить его говорить по-японски.
– Кстати, его мобильник у меня в кармане.
Смех умер так же быстро, как и начался, и Эми задумчиво спросила:
– Почему они послали мне фальшивку?
– Зуб даю, они послали сообщения всем в сети. Вероятно с тем же текстом. Пытаются успокоить людей снаружи и удержать их от штурма барьеров. Подумай сама: мужья разделены с женами, дети – с родителями. Вообрази себе, что ты уехала из города, чтобы посмотреть концерт или что-то в этом роде, оставила ребенка на няню, едешь домой и… находишь дорогу, перекрытую стеной из грузовиков Национальной гвардии, и тебе говорят, что ты не можешь увидеть своего ребенка, который, кстати, заперт внутри эпицентра вирусной атаки.
– Ты понимаешь, что Дэвид сойдет с ума, когда это увидит? Послать такое от его имени?
Джон ничего не сказал. Просто дал разговору увянуть. Сейчас главное – увести ее в безопасное место подальше от города, сидеть там, не высовываясь, и попытаться понять, что делать дальше. После пива.

* * *

Бардак уже добрался до общежития Эми, так что, по окончательной оценке Джона, он путешествовал со скоростью 80 миль в час. И, как всегда в наше время, информационный бардак распространялся по экспоненте – через два часа положение в Неназываемом станет главной новостью в Японии, а интернет-слухи будут уверять всех в любом месте планеты, что они в опасности из-за атаки террористов или зомби.
Холл на этаже Эми была забит студентами, собравшимися вокруг висевшего на стене телевизора. Он показывал CNN, и, по мнению Джона, это означало, что в кампусе уже много лет столько людей не смотрело CNN. Судя по репортажу, после того как команду Пятого канала съели, больше никто не осмеливался отправить в город репортеров. У них было только три коротких видео, которые показывали по кругу, все снятые на дрожащие сотовые телефоны и, скорее всего, загруженные в Сеть раньше, чем перекрыли каналы связи. Первое, самое неинтересное, показывало национальных гвардейцев, устанавливающих временное заграждение вокруг больницы. Они быстро сверлили дыры в земле при помощи прикрепленного к экскаватору гигантского бура и краном устанавливали в них столбы в три раза выше человеческого роста. Потом видео показывало рулон исключительно жутко выглядевшей колючей проволоки, лежавший на земле, и группу охраняющих его парней, вооруженных автоматами, в которых Джон узнал М4 – прошлым летом он пытался такой купить.
И на них никаких защитных костюмов. Господи Иисусе.
В конце концов один из солдат крикнул что-то тому, кто держал камеру, и видео внезапно оборвалось.
Перед следующими двумя видео ведущий предупредил, что они могут очень сильно взволновать зрителей: «Вам лучше выйти из комнаты, если у вас как говорится, играет очко». Потом началось второе видео, снятое из машины, ползущей по центру города; водитель, кажется, пытался править, одновременно держа мобильник за окном, чтобы снять то, что выглядело как тела, лежащие перед разгромленным зданием (Джон узнал музыкальный магазин «Черные Дорожки» на Мейн-стрит – последний раз он его видел совершенно целым).
Камера увеличила искалеченное тело, лежавшее лицом вниз. Ну, только часть его лежала лицом вниз, торс. Таз превратился в перепутанную розовую массу, ноги были вывернуты наружу, так что пальцы торчали вверх. Внезапно одна из ног дернулась и согнулась в колене, словно собиралась встать и идти – без всего остального тела. Но видео кончилось прежде, чем мы увидели, пошла ли она.
Последним показали нечеткое видео, снятое с верхнего этажа через окно; камера глядела на улицу. Там стояли три солдата, а напротив них какой-то парень, державший в руках изогнутый предмет, похожий на косу – с такого расстояния трудно было различить детали. Солдаты приказывали парню лечь лицом на землю. Он двинулся к ним, и они начали стрелять, все трое одновременно. Звука не было, но можно было видеть ружейный дым, плывущий в воздухе, и куски тела, отлетающие от парня. Он не упал. И даже не покачнулся. Вместо этого он размахнулся и полоснул похожей на косу штукой ближайшего солдата. Солдат схватился за шею и упал.
Остальные два сбежали.
Картинка задрожала. Джон решил, что парень, снимавший видео, запсиховал и, скорее всего, закричал другим людям в комнате, объясняя, что происходит. Это привлекло внимание монстра внизу, который повернулся и посмотрел вверх, прямо на камеру. Таким образом, он посмотрел в глаза всем, собравшимся в холле общежития.
Мужик сунул руку под куртку и вытащил еще один серп. Едва Джон, за долю секунды, сообразил, что это собственное ребро парня, как тот швырнул его в окно, разбив стекло.
Все в холле вздрогнули.
Экран почернел.
– И теперь скажите мне, что это не зомби, – сказал сидевший впереди черноволосый бородач в роговых очках.

* * *

Джон совсем недолго учился в колледже и никогда не жил в общежитии. Комната напоминала ему тюремную камеру. Эми с соседкой спали на двухъярусных кроватях. Телевизора не было. Туалет и душ делился с девушками из соседнего номера. Малюсенький мини-холодильник у окна, на нем электроплитка. Места на полу не хватит даже для отжиманий. Правда, Джон, бывало, жил еще хуже.
В одном углу он нашел нечто знакомое и сразу окрестил его «гнездо Эми». В середине стояло старое кресло-подушка, выглядевшее так, словно его принесли из гаражной распродажи или мебельного склада. Рядом находились ноутбук «Эппл», свернутый и полупустой мешочек «Читос», открытая коробка с кокосовыми хлопьями, которые Эми могла есть сухими, и четыре пустых бутылки – апельсиновый сок, апельсиновый сок, диетический «Маунтин Дью» и вода. Если она находилась дома, то, как знал Джон, в комнате можно было найти две бутылочки, которые она выкупала по рецепту – с пилюлями от боли и средством для расслабления мышц спины. Она, скорее всего, хранила их в своей сумочке, потому что в этой общаге их запросто могли украсть. Таблетку оксикодона можно было толкнуть за десять – двадцать баксов. А сейчас, из-за апокалипсиса, цена взлетела раз в десять.
«Ты должен остановить этот чертов апокалипсис. Держи голову выше, Джон».
Эми занимала нижний ярус. Джон понял это, потому что на стене рядом с ним висела маленькая карта мира с дюжиной городов в Европе и Австралии, помеченных нарисованными фломастером красными звездочками. Города, в которых Эми хотела побывать. Джон обратил внимание, что с последнего раза добавилась звезда в Японии. Он попытался представить себе, как Дэйв идет по улицам Токио. Все равно, что вообразить Робокопа в Средиземье…
– Джон, ты уже встречался с Нишей, верно?
Джон встречался. Роскошная индианка, соседка Эми по комнате. Она сидела на верхнем ярусе в пижамных штанах и обтягивающей майке, приклеившись к мобильнику, и смотрела, что нового на Фейсбуке. Рядом была прислонена к стене бутылка абсента, а какой-то учебник служил подносом для изящного стакана, кубиков сахара и одноразовой зажигалки. Субботний вечер!
– Ну, – сказала Ниша, – я психую от всего этого. Ты видела видео с зомби?
– Ага, – ответила Эми. – С ума сойти. Дэвид все еще там. В городе.
– Кто?
– Мой парень.
– О, ничего себе. Мне жаль. Как он?
– Мы не знаем. Никто ничего не знает. Джон был там, когда все это произошло, он с трудом сумел вырваться.
Она внимательно посмотрела на Джона.
– О, ничего себе. А он… не инфицирован, или что-то в этом роде? Его не укусили?
– Нет, нет. Когда все это произошло, он немедленно сбежал. На самом деле они дали ему пройти через блокпост, проверили с головы до ног и сказали, что он чист.
– О, хорошо.
– Но не говори никому, хорошо? Люди испугаются. Сама знаешь, какой здесь народ.
– О, заметано.
– Ты не против, если он поспит на полу сегодня ночью? Завтра мы должны кое-кому позвонить, вернуться в город и забрать Дэвида.
«Забрать Дэвида, – подумал Джон. – Как будто надо только съездить. И бутылка абсента выглядит так, как будто из нее почти не пили».
– Заметано, – сказала соседка, еще более безразлично. – Знаешь, сегодня вечером пиццерия предлагает две по цене одной.
«Мозги, расплескавшиеся по синему пластику», – подумал Джон.
– Хорошо, – сказала Эми. – Ага, нам нужно поесть. Эй, Джон, что ты хочешь к пицце?
Часть Джона понимала, что все это сумасшествие, но другая часть не переставала спрашивать, будет ли такая штука, как пицца, через неделю или месяц?
– Джон?
– Мясо. Я хочу мясо. Все мясо, которое у них есть.
Эми упала в кресло-подушку, и Джон обратил внимание, что она заказала пиццу быстрым набором. Ниша кивнула на свой абсент и сказала Джону:
– Хочешь выпить со мной?
Ну… отказаться было бы невежливо.

8 дней 1 час до резни в лечебнице Фирф 

Эми не могла не заметить, что Джон гудел и гудел, и даже в полночь был бодр и весел, хотя очень устал и не спал прошлой ночью, потому что спасал Дэвида. Они с Нишей прикончили абсент, но потом Ниша спустилась в холл и вернулась с еще одной бутылкой ликера или чего-то такого. На бутылке был изображен пират. Джон трещал без перерыва и внезапно превратился в героя приключенческого фильма.
– Первым делом нам нужно оружие, – сказал он. – И мы должны что-то сымпровизировать. Все эти задницы заплатят.
Заплатят за что?
Он говорил очень громко, и Эми нервничала. Апокалипсис или нет, но правила кампуса запрещали ночных посетителей, и если комендант схватит Джона в комнате, ей придется заставить его уйти. И что он будет делать? Спать в «форде»? Но они с Нишей напились, нажрались пиццы и устроили вечеринку.
«Да, каждый сражается с кризисом по-своему… так?»
Они спросили Эми, могут ли использовать ее ноут, и оба склонились над ним, еще и еще раз просматривая последние сообщения на новостных сайтах и социальных сетевых центрах, хотя ничего нового из Неназываемого прийти не могло, и Эми была совершенно уверена, что до утра ничего нового и не будет. Если оттуда никто ничего не сообщает и все телефонные линии перекрыты, то это только глупые слухи. И что толку сидеть и питаться ими; это просто означает превратить кризис в развлечение, вот и все. А кризис – это то, что Дэвид застрял прямо в центре всего этого кошмара. Эми не думала, что Джон с Нишей заметили, как она встала, накинула куртку и вышла.
В холле все еще было полно народу. Телевизор переключили на «Фокс Ньюз», и эксперты канала отчаянно пытались заполнить время передачи, вновь и вновь перефразируя то ничего, что они знали. Просто удивительно, подумала она, как по-разному Интернет и Телевизор сообщают о событиях – как будто речь идет об альтернативных вселенных. Телевизор повторял «террор… террорист… Аль-Каида…», а Интернет «зомби… зомби… зомби…»
Эми зашла в лифт. Ей надо было подышать свежим воздухом.

* * *

Кампус гудел. Перед фасадом здания стоял грузовик с хот-догами, и в него выстроилась очередь шириной в три человека и длиной в десять. Эми подошла к продавцу, потому что хотела поздравить его с днем рождения – один из двух сотен дней рождения, записанных в приложении «Календарь» ее мобильника. Он улыбнулся и сказал ей, что сегодня у него акция – один хот-дог на человека бесплатно. Не из-за его дня рождения, но по другой причине.
Она прошла мимо листовки, наклеенной на электрический столб, с большой буквой З на ней. Эми не обратила на нее внимание, но потом прошла мимо еще одной, и еще. Придя на гостевую стоянку, она нашла еще одну под дворником «форда» Дэвида (и всех остальных машин) и прочитала ее:

• СОБРАНИЕ •
3
ПОРОХОВАЯ БОЧКА
2-я Улица каждый день в полдень
• Выживание
• Основные приемы владения оружием
• Общая готовность
ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ. БУДЬ ГОТОВ.

Зомби-ботаны. Листовки, скорее всего, приготовили заранее. Нет никого ужаснее, чем зомби-ботаны, студенты колледжа, не только насмотревшиеся фильмов про зомби, начитавшиеся книг про зомби и наигравшиеся в видео игры про зомби, но и на самом деле организовавшие клубы и собравшие оружие для убийства зомби. Оружейные магазины завалены целями в виде зомби и особыми зомби-пулями со светящимися в темноте наконечниками. Но, обрати внимание, не игрушечными. Эти ребята уходят в лес, тренируются, стреляют и защищают до смерти свое право оставаться детьми до тридцати пяти лет.
Эми влезла в «Бронко». Ехать она не собиралась. Прав у нее никогда не не было, и авария произошла незадолго до того, как она должна была пойти на курсы вождения. После того как она вернулась в школу, она даже не думала о том, чтобы сесть за руль, и даже сейчас мысль об этом ужаснула ее. Она не понимала, как другие водят. Мчаться по шоссе со скоростью 65 миль в час, в то время как другие автомобили летят тебе навстречу, как вал гигантских пушечных снарядов, шипя резиной по соседней полосе, всего в пяти футах от твоего мягкого тела. Если в это мгновение один из вас не вовремя подтолкнет руль, спустя две секунды твое тело превратится в пачку спагетти, намотанную вокруг узлов покореженной стали. Эми всегда орала на Дэвида, когда он ночью вел машину и ел – кола между ног, гамбургер в одной руке, держит руль двумя пальцами. Как будто никто в этом мире не понимает, насколько хрупка человеческая жизнь. Насколько хрупки наши тела.

* * *

Спустя десять минут Эми перестала плакать. Ее слезные протоки уже болели. Она перевернула листовку и нашла в сумочке ручку. Прижав листовку к левому бедру обрубком запястья, она начала писать правой рукой. Она составляла список.
1. Позвонить в Центр по контролю заболеваний.
Джон сказал, они были рядом, когда дом горел, и это имело смысл, там было что-то вроде болезни. И, если так, они могут открыть горячую линию для тех, кто хочет связаться со своими любимыми, оказавшимися внутри карантина. Иначе возникнут беспорядки. Тем не менее они все еще американцы, и Конституцию никто не отменял. Ей нужно только подтверждение, что с Джоном все хорошо, даже если ей не разрешат увидеть его или поговорить с ним.
2. Использовать все возможные способы связаться с Дэвидом.
Так или иначе, ей казалось неправдоподобным, что правительство в состоянии перекрыть все способы связи. Не в двадцать первом столетии. Она может послать сообщение в блог Джона или на его Фейсбук, послать ему письмо по электронной почте или опять попытаться позвонить на мобильный. Написать бумажное письмо, адресованное в штаб карантина Неназываемого: «ВНИМАНИЕ, переслать Дэвиду Вонгу».
Она сходит с ума от незнания. Где он сейчас? В этот момент? Бредет по городу? Во временном лагере ЦКЗ или в каком-то другом? Или в доме Джона? Она мгновение подумала и добавила:
3. Если Дэвида схватил ЦКЗ, собрать ему посылку.
Его дом сгорел. Это означает, что он нуждается… во всем. В одежде. В таблетках от изжоги. В контактных линзах, если потерял свои. В шампуне от перхоти. В печенье. В книгах.
Еще одна мысль пришла ей в голову. И она должна была прийти раньше. Эми написала:
4. Связаться с Маркони.
Под «Маркони», если вы не слышали о нем, она имела в виду доктора Альберта Маркони. Он написал несколько книг и на канале «История» вел передачу о монстрах, призраках и обо всем таком. Дэвид с Джоном знали его, потому что их дороги несколько раз пересекались. Если кто-нибудь и понимал, что делать, так это он. Черт, он, скорее всего, уже едет сюда. Наверняка позвонил своему продюсеру и собрал вещи в тот момент, когда по новостям показали «зомби-видео». Потом, собрав всю свою волю, Эми добавила последнюю строчку:
5. Если ничего из этого не сработает, отправиться в карантин.
Вырваться из карантина очень тяжело, но проникнуть внутрь проще простого, верно? Надо просто показаться им и сказать, что ты инфицирована. И ей даже не понадобится лгать – она провела двенадцать часов подряд с человеком, который был в эпицентре эпидемии. Надо только сказать им об этом. Проблема будет в том, как найти Дэвида, когда она окажется внутри, – правительство могло запихнуть его в любое место, и им могут не разрешить остаться вместе, потому что они не муж и жена. Но если они не схватили его, найти Дэвида в городе – трудная задача. Тем не менее внутри карантина она будет на 90 процентов ближе к нему.
Эми сложила листок бумаги и положила его в сумочку. Вот так. Теперь у нее есть план. Она почувствовала себя лучше. Сейчас ей нужно немного поспать и завтра вместе с Джоном начать все сначала.

7 дней 13 часов до резни в лечебнице Фирф 

В девять утра Эми начала будить Джона. Но он сумел встать только в два после полудня. Был капризным и подавленным. Когда она предложила позвонить доктору Маркони и попросила его номер, Джон промямлил, что «позаботится об этом». За следующие два часа она напомнила ему о номере телефона шесть раз; в конце концов он взял ее ноутбук и стал что-то делать, и она решила, что это уже достижение. Только наклонившись над ним, она сообразила, что он рыщет по сайту Маркони-шоу, пытаясь найти номер телефона. Она и сама могла это сделать. Восемь часов назад. Наконец Джон набрал номер, который – она была уверена – служил для заказа наборов DVD с полной записью шоу, и трясущимся голосом оставил сообщение, на которое ни одно разумное человеческое существо никогда не ответит.
Остаток вечера прошел в попытках найти Джону пристанище. Но все отели в городе были забронированы людьми, не способными вернуться домой в Неназываемый, и репортерами каналов новостей, съезжавшимися в район. Им все-таки удалось найти место в мотеле в часе езды от кампуса, но теперь Джону пришлось бы ехать два часа каждый раз, когда надо было что-то сделать. Все остальные носились в панике, запасаясь припасами, чтобы пережить конец света, а Эми с Джоном пыхтели, пытаясь найти отель и… тьфу!
Но она не будет реветь.
О, и Эми платила. За все. Джон сказал, что ждет чек за временную работу, которую делал для одного диджея, играя на вечеринках, свадьбах и всем таком, но, конечно, этот диджей жил в Неназываемом, так что никто не знал, выбрался он оттуда, мертв или превратился в монстра.
В любом случае воскресенье прошло.

6 дней 18 часов до резни в лечебнице Фирф 

Эми решила не ходить в зал отдыха, потому что там царила атмосфера вечеринки. Конечно, народ говорил «об огромной национальной трагедии», но не покидало ощущение, что все происходящее людям нравится, словно появился способ отвлечься от ежедневной рутины. Просто еще одна мыльная опера, которую показывают на большом телеэкране в зале.
Самой главной новостью понедельника стало известие, что правительство проведет большую пресс-конференцию, в первый раз с тех пор, как все это началось. Она будет транслироваться в Интернете, так что Эми сможет увидеть ее на телефоне, не выходя из спальни, подальше от зрителей.
По какой-то технической причине изображение на мобильнике отставало на семь-восемь секунд, и получался странный эффект: она слышала из холла слова парня, который вел пресс-конференцию, а потом, спустя несколько секунд, он повторял тоже самое в телефоне. Она была одна, Джон – в мотеле, а соседка отправилась в зал, чтобы слушать вместе со всеми.
Во-первых, мужчина – средних лет, с прической молодого Джорджа Клуни – объявил, что открыта горячая линия, но тут же предупредил: бесполезно пытаться узнать судьбу родных и близких. Номер только для сообщений о том, что вы – или кто-то другой, кого вы знаете, – имеет симптомы заражения, так как необходимо сохранять эти линии свободными ради главной цели – остановить эпидемию. Он прочитал номер, и Эми, торопливо достав из сумочки листовку, записала его.
Парень также сказал, что они установили оборудование для лечения пациентов в больнице Неназываемого, и все зараженные и подозреваемые в заражении переведены туда и обеспечены самым лучшим возможным уходом. Одновременно в городе введен строгий комендантский час, и патрули обходят дом за домом в поисках зараженных жителей. Да, парень хорошо делал свое дело, и Эми почувствовала себя лучше. Хотя ситуация, судя по описанию Джона и по тому, что она видела, оставалась ужасной, этот парень, похоже, ее контролировал.
А потом случилось нечто странное.
Мужчина уже заканчивал пресс-конференцию несколькими общими фразами о том, как они заняты, исследуя эпидемию, и призвал всех не верить безответственным интернет-слухам и не распространять их. И тут камера внезапно перешла на ведущую, и все в общей комнате закричали так, что заложило уши. Это полностью сбило Эми с толку, потому что ведущая была обыкновенной дамой в брючном костюме. Но потом она вспомнила про задержку. Все ее тело напряглось, и пять полных секунд она ждала, чтобы увидеть то, что уже увидели они.
Ведущая быстро сказала, что у них есть совершенно новое видео, только что просочившееся из эпицентра эпидемии. Она еще не успела закончить фразу, как пошло нечеткое видео, снятое ночью из машины. Хаос начался перед тем как включилась камера – в самой машине слышались вопли и растерянные крики, а снаружи доносилось нечеловеческое рычание. Стекло треснуло. Через него пробился кулак, затем гротескное лицо укусило того, кто держал камеру. Вспышка света и хлопок внутри машины – выстрел. Монстр отпрянул от окна. За ним стояло намного больше, то ли четыре руки, то ли пять уже тянулись через стекло. Еще несколько выстрелов.
Женский голос внутри машины заорал: «ГОНИ! ГОНИ!»
Визг шин. Другой голос с облегчением проскрипел: «О, бог мой, о, бог мой, это было так близко…»
Изображение метнулось через улицу. Эми показалось, что там трусит рыжеватая собака. Молли?
Женщина, державшая камеру, опустила руку так, что камера сейчас показывала ее колени, но продолжала записывать – поэтому зрители и поняли, что она обречена, еще до нее самой. Пока женщина нервно разговаривала с водителем, на ее животе образовалась розовая полоса. Потом появилась и стала углубляться дыра, как будто в нее выстрелили самой медленной пулей в мире.
На колени вывалились кишки, беспорядочное переплетение мокрых сосисок.
Женщина закричала.
Видео резко оборвалось.
Эми выключила передачу. Потом глубоко вздохнула и позвонила Дэвиду. Автоответчик. Несколько минут она ходила по спальне, пытаясь придумать, что делать дальше. Потом пошла в туалет, и ее вырвало.

6 дней 6 часов до резни в лечебнице Фирф 

Джон видел, как сообщения Эми накапливаются на мобильнике, и к вечеру понедельника уже хотел выбросить его. Он знал, насколько серьезна гребаная ситуация, он мог включить телек или выглянуть из окна – мотель стоял в квартале от церкви пятидесятников, и он мог видеть, как люди валом валят через дверь. В понедельник.
И, кстати, он хотел сказать, что подружился с Дэвидом за десять лет до того, как Эми узнала его чертово имя. Она даже не могла вообразить себе всю глубину его утраты. И для чего она звонит ему каждые пять секунд? Хочет, чтобы он сделал… что именно?
Джон пообещал себе, что сегодня не будет пить; в субботнюю ночь он перебрал. Но в понедельник вечером в голове и в кишках началось странное шевеление, и он сообразил, как было глупо пытаться расслабиться на неделю вперед, когда ему надо быть готовым на 110 процентов. Однако он решил, что пиво ему только поможет. Купил коробку в двенадцать банок и весь вечер оставался в комнате мотеля, внимательно следя за новостями.
Эми он позвонит завтра.

Из дневника Эми Салливан 

Вторник 8/11:
Очереди повсюду. Очереди в магазины, очереди на бензоколонки. Все нервные. Народ покидает город и устремляется на север, новые люди, приехавшие с юга, выглядят как беженцы. Национальная гвардия расширила зону карантина еще на пять миль за пределы Неназываемого. Занятия отменены. Я не спала. 
Джон весь день не отвечает. Попыталась дозвониться доктору Маркони. Оставила сообщение. 

Среда 9/11:
Отправила Джону девять сообщений. В кампусе и в остальном городе введен комендантский час. Я думаю, что они ищут нас. МЫ НЕ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ОКАЗАТЬСЯ ЗДЕСЬ. 
Решила не возвращаться в общежитие. Осталась с некоторыми парнями, которые живут не в кампусе. Не сказала никому в общежитии, куда пошла. 
Из карантина приходят сумасшедшие слухи. Дескать ЦКЗ вывел всех своих сотрудников из больницы. Правительство отрицает. В любом случае Дэвид не там. 

Четверг 10/11:
НАКОНЕЦ-ТО поговорила с Джоном, после полудня. Внезапно он разбушевался и сказал, что если мы ничего не узнаем до СУББОТНЕГО ВЕЧЕРА – через неделю после того, как все началось, – мы с ним сами поедем и в воскресенье вытащим Дэвида. Я сказала ему, что нет необходимости его вытаскивать, мне только надо узнать, что с ним все в порядке. 
На мой телефон приходят звонки от незаписанных у меня номеров. Я на них не отвечаю. 

Пятница 11/11:
Мне позвонила Ниша и сказала, что кто-то из правительства приходил в общежитие и искал меня. 
Я позвонила Джону. Автоответчик. Весь день. Автоответчик. 
Я опять расплакалась. Не выдержала. 

Суббота 12/11:
Абсолютно ничего нового из Неназываемого. Никаких видео, никакой новой информации. Я схожу с ума. Не могу сохранить в себе еду. Неделю. Где Дэвид спит все это время? Он ранен? Голоден? 
Правительство – НАКОНЕЦ-ТО! – открыло сайт, где друзья и родственники могут найти имена жертв эпидемии. Три категории – Карантин, Неизвестно, Погиб. Список тех, кто в карантине, просто ОГРОМЕН, сотни имен. Дэвида там нет. Список в алфавитном порядке, но я прочитала его четыре раза, чтобы убедиться, что они не поставили его имя не на то место. Потом перешла к «Неизвестно», но и там его не было, и тогда я решила, что это очень глупый список. Чей именно статус мы действительно знаем в любое время? Они могут засунуть туда весь мир. Просто закрыла браузер. 
Маркони не перезвонил. Пыталась позвонить Джону, только автоответчик. Опять. 
Оставила сообщение, напоминающее ему, что завтра срок. Написала ему адрес и сказала забрать меня в одиннадцать утра. Нет никакой причины, по которой он не встанет и не сможет приехать в этот час. 
Испугана. Возбуждена. Завтра еду, чтобы увидеть Дэвида. Любым способом. 

18 часов до резни в лечебнице Фирф 

Эми даже не знала, что ее больше шокировало: безумная суматоха в кампусе неделю назад или нынешнее его состояние города-призрака. Кампус опустел: опасаясь, что расширяющаяся зона карантина проглотит и университет, все вернулись домой к папам и мамам. Ну, во всяком случае, те, у кого они были.
Этим утром Эми целый час пыталась одеться, стоя в «комнате для гостей» дома, в котором она сейчас жила (огромное старое здание занимали три гея, с которыми она познакомилась на уроках керамики). «Комната для гостей» была переделанным чердаком, оклеенным постерами болливудских фильмов и полным выброшенных тренажеров, каждый из которых блистал собственной рекламой. Весь этот час она простояла в одних трусиках над чемоданом с одеждой, пытаясь понять, что будет практичным надеть в такой ситуации. Представив себе сотню возможных сценариев того, что они увидят, когда окажутся там, она в конце концов сообразила, что персонал карантина заберет у них любую одежду и даст взамен больничные пижамы или что-нибудь в этом роде. Так что самое лучшее – надеть что-нибудь такое, что она бы без сожаления отправила в мусоросжигатель.
В результате она оделась очень поздно, и еще должна была зайти в аптеку. Она оттягивала это всю неделю, потому что думала, что там сумасшедший дом, как и повсюду. Но в ней, как и повсюду, было подозрительно пусто.
На полках? Тоже пусто. И всюду написанные от руки вывески об ограничениях при продаже. Она хотела выкупить лекарства по обеим рецептам, но Окси у них не было, и только небольшая часть таблеток для расслабления мышц. Она попыталась не показать парню за прилавком, насколько испугалась, и быстро мысленно сосчитала, сколько дней осталось до того, как боль уложит ее на спину и она будет не в состоянии встать (ответ: девять). Но в карантине наверняка полно врачей всех видов, и у них есть таблетки от всего.
Она купила пачку носовых пластырей – без них она не могла спать. Еще хотела таблетки от аллергии, продаваемые без рецепта. Исчезли. Она поискала антацид, для Дэвида, но его тоже не было. Остались только какие-то таблетки от изжоги с запахом тропиков, которые никто не купит даже в такой отчаянной ситуации.
Стойка с тампонами сияла девственной пустотой. И полка с презервативами, как она заметила, хотя это показалось ей, хм, слишком оптимистичным. Она успешно приобрела несколько тюбиков пасты для чувствительных зубов и фирменный дезодорант, который не вызывал у нее сыпь. И последнее – отдел сладостей. Твиззлеры исчезли, зато она купила немного лакричных конфет «Ред Уайнз», вкус которых напоминал несвежие твиззлеры.
Она могла бы делать круги по магазину до конца дня, обдумывая товары, которые могли понадобиться ей и Дэвиду, но уже опаздывала, и если Джон придет на место встречи, а ее не будет, он может перепугаться до смерти.

* * *

В сообщении Эми попросила Джона подобрать ее на остановке автобуса перед огромным мексиканским рестораном, который было невозможно не заметить. Она взяла с собой только одну смену одежды и подушку, и набила сумку лекарствами. С ее спиной подушка – суровая необходимость. На другой подушке она спать просто не сможет. У них там может быть все, они могут послать ее в карантин, одетой в мешке из-под картошки. Но уж подушку у нее не отберут.
На остановке автобуса она оказалась за три минуты до одиннадцати, и ровно в одиннадцать увидела, как белый «Бронко» поворачивает из-за угла. Она глубоко вздохнула и благодарственно помолилась.

14 часов до резни в лечебнице Фирф 

Спустя два часа Эми все еще сидела на остановке автобуса. Из-за угла появился вовсе не Джон и не «Бронко», совсем другая марка. За рулем сидела какая-то деревенщина.
Она в пятый раз позвонила Джону. Автоответчик.
Когда она повесила трубку, мимо нее по тротуару прошли два парня с дробовиками. В центре города средь бела дня.
Она замерзла, сидя на остановке с подушкой на коленях; попа закоченела. Она позвонила на стойку регистрации мотеля Джона и попросила проверить, дома ли он (не проверили). Она позвонила Нише и спросила, звонил ли он (нет).
Только не плакать. Вплоть до дальнейших уведомлений она ввела правило «не плакать». И съела полдюжины лакричных конфет.
В квартале от нее остановился кроссовер. Из него вышли четыре парня. За спиной каждого висел тяжелый пластиковый чехол, в котором, судя по форме, находилась винтовка. У некоторых были небольшие кейсы; ей показалось, что в них револьверы или какое-то другое оружие, поменьше. Все они направились в одном направлении.
Она опять уставилась на телефон, желая, чтобы он зазвонил.

* * *

Наконец, примерно в 13:30, Джон ответил на ее звонок.
– Алло?
– Джон! Бог мой. Ты где?
– Я, э, в мотеле. Что случилось?
– Ты имеешь в виду то, что случилось со мной? Я здесь, на остановке автобуса.
– Лады, ты собираешься сесть на автобус и приехать сюда или…
– Что? Джон? Сегодня воскресенье.
Пауза.
– Что, в воскресенье не ходят автобусы?
– Джон…
– Ну? Что случилось? Ты плачешь?
Она попыталась восстановить самообладание, но не сумела.
– Алло? Эми?
– Джон, сегодня мы собирались поехать в город. Повидать Дэвида.
– А, да, верно. Я не слышал твои сообщения… только сейчас. Мой мобильник не работал, сеть упала – мне кажется, из-за множества звонков и…
– Ты приедешь?
– Ой, нет, не думаю. Сегодня мне нехорошо, я по-настоящему болен. Наверно, отравился едой. Вероятно, в мотеле что-то произошло, все жалуются. Но это даже к лучшему. Мне кажется, нам лучше остаться. Но я занимаюсь поисками очень активно. Оказывается, правительство опубликовало на своем сайте список имен. Я еще его не смотрел, но разреши мне дать тебе адрес…
Эми прекратила разговор и выключила телефон.
Она разозлилась так, как не злилась никогда в жизни. Десять раз глубоко вздохнула, пытаясь вспомнить технику, которой ее обучали на занятиях по медитации (кто-то заявил, что таким образом можно контролировать боль не хуже болеутоляющего, ха-ха-ха).
У нее оставалась только одна возможность. Она вынула из сумочки листовку с зомби, развернула ее и набрала номер, который парень продиктовал во время пресс-конференции.
Пройдя через пункты голосового меню, она добралась до оператора:
– Э, привет. Меня зовут Эми Салливан. Моего парня зовут Дэвид Вонг. Именно из его дома началась инфекция. Мы оба были там. У меня симптомы. Мне кажется, меня должны были поместить в карантин, но я в двух часах езды, и мне не на чем ехать.
Долгое молчание на другом конце линии.
– Пожалуйста, подождите.
Через минуту заговорил дружеский мужской голос:
– Мисс Салливан?
– Да, сэр.
– Мы приедем за вами. Оставайтесь там, где вы находитесь. Не паникуйте.
– Хорошо. Вы знаете остановку автобуса перед…
– Мы знаем, где вы находитесь. Мы будем через полчаса. Пожалуйста, оставайтесь там, где вы находитесь. Если к вам кто-нибудь подойдет, попросите его остановиться в пятидесяти футах от вас. И не волнуйтесь.
Тридцать минут? Значит, у них есть люди в городе.
Она повесила трубку и откусила от «Ред Уайнз». Она чувствовала себя очень глупой. Это именно то, что надо было сделать намного раньше. Она окажется в Неназываемом еще до темноты.

13 часов 30 минут до резни в лечебнице Фирф 

Темнота. Жажда.
До этого я попадал в больницу только раз. У меня были контузия, несколько порезов, и раздробленная глазница – в аварии, – и небольшая огнестрельная рана – не в аварии. Смутно это помню, потому что период жизни, в который все это произошло, почти стерся из памяти. Но одно помню совершенно отчетливо – длинное, медленное и неустойчивое возвращение сознания, последовавшее за выходом из искусственной комы. Изображения и запахи дрейфовали в тумане бессмысленной логики сна, и казалось, что без меня мир прыгнул во времени вперед. И жажда. Эта была похожа на ту.
Я твердо помнил, что вошел в Порта-Потти и вышел из сортира ББ в кричащую и толкающуюся толпу, собравшуюся за магазином. Людей туда согнала Национальная гвардия – смущенные испуганные юнцы с автоматами без защитной одежды. Кто-то начал стрелять, рядом со мной взорвалась голова, как и баллон с газом, и мертвый парень рухнул в дверь, из которой я только что вышел.
С тех пор прошли дни. Это я знал. Чувствовал по боли в суставах. И смутно помнил циклы: сознание и потеря сознания, опять сознание, ночной сон, приход и уход дня, который мало отличался от темноты. Меня куда-то несли, потом опять возили по коридору на каталке. Я вспомнил, что мне поставили капельницу, потом сняли, потом опять поставили. В какое-то мгновение я оказался на воздухе, за изгородью, говорил с другими людьми. Вспомнил крики и панику. Все это мгновенно пронеслось в мозгу, как свет фар, на секунду осветивший ночную спальню. Пронеслось и исчезло. Бессмыслица.
Сон.

* * *

Пробуждение.
Темнота.
У меня есть глаза. Я чувствовал, как дергались открывавшиеся и закрывавшиеся веки, хотя попрежнему ничего не видел. Ослеп?
Я пошевелил правой рукой. Вроде не тащу прикрепленную к ней пластиковую трубку, значит, капельницу от меня отцепили. С некоторым усилием поднял руку к лицу, чтобы проверить, есть ли на глазах бинт. Не было. Я моргнул. Потом попытался поднять голову и застонал – шею пронзил огненный шип обжигающей боли. Посмотрел вокруг, пытаясь найти свечение циферблата, свет в щели под дверью или мигающие зеленые огоньки консоли, измеряющей мои жизненные показатели.
Ничего.
Я попытался сесть. Сумел оторвать спину от простыни, но вторая рука не пошла со мной. Я дернул ею, услышал звяканье металла и почувствовал на запястье холодную сталь. Меня приковали к кровати.
Плохой знак. Всегда.
Разлепив сухие губы, я прохрипел:
– Эй?
Меня мог бы услышать только тот, кто сидел рядом. Я попытался сглотнуть и попробовал еще раз:
– Эй? Есть тут кто-нибудь?
Что-то вроде эха моего голоса подсказало мне, что я в маленькой комнате.
– ЭЙ?
Я подождал звука шаркающих шагов медсестры или даже звона ключей здоровенного тюремщика, который крикнет мне заткнуться ко все чертям, иначе он посадит меня в одиночку.
Ничего. Но, кажется, где-то вдалеке капала вода.
Внезапно я проникся уверенностью – абсолютной уверенностью, – что меня здесь бросили. Никаких допросов, они сунули меня в это здание, приковали к кровати и оставили умирать от жажды. И даже не оставили света. Я буду лежать, день за днем, ходить под себя, как брошенный в трейлере пес, чей хозяин ушел куда-то за метамфетамином.
– ЭЙ! КТО-НИБУДЬ?
Я потянул за наручники. Не произошло ничего, кроме раздражающего шума. Я даже не мог увидеть дверь.
Здесь и нет двери, наверно, они заложили ее кирпичной стеной, или заперли меня в грузовом контейнере и навалили на крышу тысячу тонн дерьма, или опустили на дно океана.
– ЭЙ! ЭЙ!
Я поднял ногу – не скованную, насколько я мог сказать – и ударил поручень, к которому были прикреплены наручники. Нога была слабой до невозможности. Поручень даже не пошевелился.
– ЭЙ! ЧЕРТ ПОБЕРИ!
– Сэр?
Слабый голосок. Я застыл.
Неужели я действительно его услышал?
Я, как дурак, уставился в темноту, выискивая движение. Кто-нибудь мог бы сидеть у меня на коленях – я бы все равно его не увидел.
– Эй! Здесь есть кто-нибудь?
– Только я. – Похоже на голос маленькой девочки. – Ты не можешь говорить потише? Ты пугаешь нас.
– Ты кто?
– Анна. А тебя зовут Волт?
– Нет. Меня зовут Дэвид. Кто такой Волт?
– Мне показалось, что они называли тебя Волт. Когда принесли сюда.
– Нет. О, хорошо. Вонг. Они, скорее всего, сказали Вонг, это моя фамилия. Дэвид Вонг.
– Ты из Японии?
– Нет. Здесь есть еще кто-нибудь?
– Только мы. Я и мистер Медведь.
– Лады, Анна, может, это странный вопрос, но мистер Медведь – он настоящий медведь или плюшевый?
– Он плюшевый, когда сюда заходят взрослые. Извини, если испугала тебя.
– А что вы здесь делаете, Анна?
– То же самое, что и ты. Наверно, мы больны, и они хотели быть уверенными, что другие люди не заразятся от нас.
– Где мы?
– Почему ты не задал этот вопрос первым?
– Что?
– Не имеет смысла спрашивать меня, что я здесь делаю, если ты не знаешь, где это «здесь».
– Мы в больнице?
Нет ответа.
– Анна, ты здесь?
– Да. Извини, я кивнула головой, но забыла, что ты не можешь меня видеть. Мы в старой больнице. В подвале.
– Тогда где все? И что случилось со светом?
– Ты можешь спросить у космонавта, когда он опять придет. Раньше их было очень много, но в последнее время все они куда-то подевались.
Мне не надо было спрашивать, кто такие космонавты. Парни в защитных скафандрах.
– И сколько времени прошло с того момента, как они исчезли?
– Не знаю, у меня нет телефона. Но с тех пор я два раза спала. Уверена, что они скоро вернутся. Может быть, у них выходные.
– Ты помнишь, когда они принесли тебя сюда?
– Вроде как. Они пришли, взяли папу и сказали нам, что мы не можем идти домой, и что нас переводят в особую больницу. И вот мы здесь. – Внезапно она перешла на шепот. – Мне кажется, мы должны говорить тише.
– Сколько тебе лет, Анна?
– Восемь, – прошептала она.
– Послушай меня. Я не хочу пугать тебя, но они оставили нас здесь без электричества, еды и воды. Может, они вернутся и позаботятся о нас, но мы должны разработать план действий, предполагая, что за нами никто не придет.
– Если ты выпил всю свою воду, можешь взять немного моей.
– Я… у меня есть вода? Где?
– На столике рядом с тобой.
Я вытянул правую руку и коснулся ряда упакованных в целлофан бутылок. Вытащил одну и наполовину осушил, но тут меня разобрал кашель.
– Шшш! Нам действительно лучше вести себя потише. Еще есть коробка со злаковыми батончиками и всем таким, но они не очень хорошие.
– Почему мы должны вести себя тихо?
– Мне кажется, я слышала человека-тень.
Я подавился водой.
– Шшш.
– Анна, мы…
– Пожалуйста.
Теперь мы лежали молча, плавая в темноте, как пара безглазых пещерных рыб.

* * *

Наконец Анна сказала:
– Мне кажется, он ушел.
– Человек-тень?
– Да.
– Опиши его мне.
– Он – тень с глазами.
– Где ты видела его?
– Вон там.
– Я не вижу, куда ты указываешь.
– В углу.
– Когда? Я имею в виду, когда ты видела его раньше?
Она вздохнула:
– У меня нет часов.
– Что… э, что он делал?
– Просто стоял. Я испугалась. Мистер Медведь зарычал на него, и в конце концов он ушел.
Где-то я читал, что можно снять наручники, если сломать кость у основания большого пальца. Или, может, просто сместить ее? В любом случае стоило бы попробовать, если бы мои ноги были посильнее. Но потом будет еще та задача – попробовать открыть предположительно запертую дверь одной рукой. Может, Анна поможет.
– Хорошо, – сказал я. – Нам нужно убираться отсюда.
– Они сказали, что мы не должны уходить.
– Анна, скоро ты узнаешь, что взрослые не всегда правы. Мы… давай скажем так, что будет лучше, если нас здесь не будет, когда твой человек-тень вернется. Но если он это сделает, я не хочу, чтобы ты впадала в панику. Не думаю, что ему нужна ты; мне кажется, ему нужен я.
– Да, он так и сказал.
– Он говорил с тобой?
Она заколебалась:
– Ну, вроде как. Я могу слышать его. Не думаю, что у него есть рот. Как у «Хэлло Китти».
– И… что он сказал?
– Я не хочу повторять, но не думаю, что он тебя любит.
Я ничего не ответил.
– Хочешь мистера Медведя? – спросила Анна.
– Нет, спасибо.
Я протянул руку так далеко, как позволил наручник, то есть очень недалеко. И почувствовал, как маленький костяной бугорок остановил наручник в двух дюймах от большого пальца. Если дернуть рукой достаточно сильно, бугорок, безусловно, сместится, и хлынувшая кровь его смажет. Обычно наручник не могут снять из-за страшной боли. Но я не такой слабак, у меня очко не играет.
Скрип металла. Я собирался спросить Анну, что она делает, когда до меня дошло…
БЛЯ, ЭТА ДВЕРЬ. ДВЕРЬ ОТКРЫТА.
Я сел и отбросил одеяло. Комната купалась в свете, из дверного проема били два мощных прожектора, находившиеся рядом друг с другом, как глаза гигантского робота, высунувшего голову из-под пола. Их лучи меня мгновенно ослепили, но я прищурился, посмотрел в угол и крикнул:
– Анна! Уходи…
Слова застыли в горле. Прожекторы осветили комнату, в которой оказались маленький прикроватный столик, туалет, грязный умывальник и одна кровать. Моя.
И в этой комнате я был абсолютно один.
Только на полу валялся старый плюшевый медведь, изодранный и грязный.

* * *

Руки в перчатках схватили меня и прижали к кровати. Два чувака в защитных скафандрах, но не белых, а черных, на руках, торсе и бедрах что-то вроде брони. Лицевые щитки тонированы, так что лица разглядеть невозможно.
С поручня кровати сняли наручник и застегнули его вокруг моего второго запястья. Лодыжки сковали кандалами. Меня вытащили из кровати и повели по длинному коридору, в который выходило множество ржавых железных дверей, вроде той, из которой меня вытащили.
Там были и другие люди, пробужденные к жизни звуком наших шагов мимо их камер. Я услышал, как какой-то старик вопит своей жене или дочке: «КЭТИ!!! КЭЭЭЭТИ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?» Ему никто не ответил. Из-за одной двери я услышал царапанье, словно кто-то пытался процарапать путь наружу. Кто-то просил еды, а кто-то таблеток от боли.
В то мгновение, когда я проходил мимо очередной двери, мужской голос с другой стороны позвал:
– Эй! Приятель! Эй! Открой дверь. Пожалуйста. Моя жена, она здесь, внутри, истекает кровью. Умоляю тебя.
Я остановился.
– Я здесь. Что…
Руки в перчатках опять схватили меня и потащили дальше.
– Эй! Вы собираетесь помочь этому парню? Эй!
Охранники не ответили. Отчаявшийся голос позади меня просил, молил и плакал.
Коридор повернул вправо, но меня поставили перед большим телеэкраном, вделанным в стену. Под ним находился интерком с кнопкой «прием-передача». Экран замигал и ожил, и в нем появился человек в защитном костюме, но обычном, приятно белом, как ты и ждешь от правительственного агента. Лицо за прозрачным плексигласовым щитком было мне знакомо, я уже видел эти подстриженные серебряные волосы и улыбающиеся морщинки.
– Доброе утро, мистер Вонг. Как мы себя сегодня чувствуем?
– Доктор Теннет? Какого черта вы тут делаете?
«Быть может, все это мне снится?»
– Если мы будем отвечать вопросом на вопрос, эта беседа никуда не придет, верно?
– Я чувствую себя хреново. Почему вы здесь?
– Вы не помните?
– Очевидно, нет.
– А что вы помните?
– Пачку парней в космических скафандрах, которые стреляли в людей на парковке ББ. Меня забрызгало кишками. Следующее, что я помню, – как прикован к кровати в этой тюрьме. И теперь мой психиатр по какой-то причине оказался здесь.
– Тюрьма? Так вы считаете, что находитесь в тюрьме?
– Здесь крошечные комнаты с замками и наручниками, и я не могу выйти. Называйте это так, как хотите. Сколько времени я здесь?
– Вы честно больше ничего не помните? Совсем-совсем?
– Да.
– То есть вы даже не помните, как оказались здесь? Мне трудно в это поверить.
– Черт побери, я ничего не помню.
– Я полностью понимаю ваше возбуждение. Но собираюсь попросить вас еще немного потерпеть. Я – часть команды, которую послали наблюдать за вами и всеми остальными. Мы пытаемся поставить вас на ноги.
Он посмотрел вниз и что-то сделал пальцами. Печатал на ноутбуке. Делает заметки. Безразличный к приглушенным стонам страдающих людей, доносящихся из коридора за мной.
– Доктор, кто-нибудь собирается помочь людям, собранным здесь?
– Это было бы… неразумно. Уверяю вас, что пациенты, которым действительно нужна помощь, ее получают. И опять же, это не тюрьма.
– Значит, я могу уйти?
– Когда я буду уверен, что ваше состояние стабилизировалось, вы опять присоединитесь к остальным, находящимся в карантине.
– И где это?
– Над вами, в больнице. Основная карантинная зона.
– Но оттуда я не смогу уйти?
– Боюсь, что нет. Правительство скажет мне пару ласковых, если я выпущу любого из вас.
– И где я сейчас?
– В старой лечебнице Фирф, брошенной туберкулезной больнице ниже по улице. Временный командный центр БИЭПИ и место обработки пациентов.
Мне показалось, он сказал «бэби» и я решил, что совсем сошел с ума.
– Командный центр чего?
– Б-И-Э-П-И. Быстрое Искоренение Экзотических Патогенов тире Исследование. Не слишком широко известная оперативная группа для ситуаций вроде этой.
– Что за ситуации «вроде этой»?
– Кстати, у нас с вами уже был разговор на эту тему. Я знаю, что вы спросите дальше.
– Джон и Эми здесь?
– И опять я могу сказать вам только одно: у нас есть три Джона – Вашингтон, Ролс и Перзински. Но ни одной Эми.
У меня было еще с десяток вопросов: Как они? Выбрались ли из города? Где они сейчас? Но я знал, что этот мудак никогда не ответит.
– Погодите, вы сказали «опять присоединитесь»? Получается, я уже был в карантине?
– Мы перевезли вас сюда для проверок, но готовы отвезти вас обратно.
– Проверок.
– Да, мы все еще пытаемся усовершенствовать наш метод обнаружения инфекции.
– И эта проверка стерла мою память?
– Обыкновенный побочный эффект; я считаю, что временный.
– Сколько времени я здесь?
– В лечебнице, или вообще в карантине?
– Начнем со второго.
– С момента начала эпидемии.
– И это?..
– Дольше, чем любой из нас предпочел бы здесь остаться, если можно так сказать.
«О, черт тебя побери».
– И вы будете держать нас здесь вечно, пока придумываете, как победить инфекцию?
– Если у вас есть идея получше, дайте нам знать. Поверьте мне, никто не в восторге от нынешней ситуации. Самое лучшее, что можете сделать вы и любой другой – сотрудничать.
Он закончил печатать, картинно нажав на клавиши, и посмотрел мне в глаза.
– Итак. Скажите мне как на духу, как вы себя чувствуете?
– Почему здесь так темно?
– В городе проблемы с электричеством. У нас есть дизельные генераторы, но их не хватает для обеспечения всего оборудования, так что нам приходится выбирать. У вас есть другие симптомы, кроме потери памяти? Сны, галлюцинации?
– Ну, если и были, я бы их не помнил, верно? И вы знаете, почему я потерял СВОЮ чертову память.
– Конечно. А как вы себя чувствуете, физически?
– Болят голова и суставы.
– Ожидаемые побочные эффекты от транквилизаторов. Кроме того вас приковали к кровати. Должно быстро пройти. Вы помните, почему мы вам дали транквилизатор в первый раз?
– На любой вопрос, который начинается со слов «вы помните», ответ будет «нет».
– Ха. Понял! Вы чувствуете, что готовы присоединиться к остальным?
– Остальным? И сколько их? Это вы можете мне сказать?
– В главной карантинной зоне? Около пятисот. Сейчас.
Бог ты мой!
– И сколько из них людей вроде меня, о которых вы точно знаете, черт побери, что они не инфицированы?
– Ну, Дэвид, разве вы не видите, что я в этом не уверен?
– Я что, сука, по-вашему похожу на инфицированного?
– А, я вас понял. Поскольку во время лечения у вас в голове все перепуталось, вы утратили основную информацию о наших обстоятельствах. Как оказалось, внешний вид не является надежным индикатором инфекции. До того мгновения, пока к сожалению, не становится слишком поздно. Так что вы, надеюсь, понимаете, что мы должны соблюдать меры предосторожности.
– Доктор Теннет, вы слышите, как несчастные люди за моей спиной умоляют о помощи? Вы слышите их через этот интерком?
– Какие люди? Джентльмен, который просит помочь его жене? Мы потеряли двух человек пытаясь помочь бедной «жене» этого человека. Если вы откроете дверь, то действительно обнаружите нечто, похожее на очень хрупкую, раненую женщину. Но если вы окажетесь в пределах ее досягаемости, то сразу выясните, что эта женщина – преображенный язык зубастого червя.
– Кого?
– Извините, но мы должны были придумать имена для организмов, в которые паразит трансформирует свои жертвы. Не вдаваясь в детали, я могу вам сказать, что мы провели шестнадцать часов, пытаясь вызволить своих сотрудников, а их крики разносились по этому коридору всю ночь и следующий день, пока их медленно разрывали на куски. С того времени тварь плюет в дверь остатками их костей. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы не открываем эту комнату. Как говорится, «единожды солгав…»
– Итак… вы просто сажаете всех под замок и ждете, когда мы превратимся в монстров?
– Как я и сказал, мы постепенно продвигаемся. Но пока этот разговор только тратит мое время и деньги налогоплательщиков. Все, что мне надо было узнать, – в состоянии ли вы выйти на солнце и присоединиться к остальным, находящимся на свежем воздухе больничного газона. Откровенно говоря, нам нужна ваша комната.
– Ага… Не важно.
– Отлично, отлично. Если вы повернете направо и продолжите идти по коридору, то найдете лифт.
– И тогда…
Монитор почернел.
Один из двух парней за моей спиной приказал стоять спокойно и отомкнул наручники на руках и кандалы на ногах. Он вытянул руку и через микрофон шлема сказал:
– Конец коридора.
– А что с девочкой? – спросил я.
– Сэр, идите в конец коридора.
– В моей комнате находилась маленькая девочка, которую зовут Анна. Не знаю, как она пробирается внутрь и выходит из нее, но она точно была там перед тем, как вы появились.
Парень посмотрел на своего товарища. Неуверенность?
– Идите к лифту, – сказал второй, – или вы вернетесь в комнату.
Я подчинился, мои нетвердые шаги эхом отдавались в полутемном коридоре, освещенном только скудным светом аварийных лампочек слева от меня. В конце коридора был смутно виден открытый лифт.
На полдороге я повернулся и поискал взглядом обоих охранников. Никого. Только одинокая черная пустота за бассейном аварийного света.
Черт побери, похоже, мне предстоит долгая дорога. Ноги были слабыми и тряслись – как давно меня приковали к кровати? Какие лекарства они мне давали? Я ощупал лицо – на нем не было никакой повязки, только маленькая шишка в том месте, куда меня укусил паук. Где Джон и Эми? Что произошло с городом? Настал ли конец света? Почему в коридоре пахнет дерьмом?
– Волт.
Шепот, за мной. Я остановился и затаил дыхание. Неужели я действительно это слышал?
Я пошел дальше, лифт ждал меня в полутьме, прямо впереди; света едва хватало, чтобы осветить крошечную кабину.
Я опять остановился. Показалось, что за спиной раздаются легкие шаги. Может быть, эхо.
– Анна? – прошептал я.
Не уверен, что сказал это вслух.
Я повернулся и пошел так быстро, как только мог, к открытому лифту, не срываясь на то, что можно было бы назвать бегом. Оказавшись внутри, нажал кнопку, на которой было написано «1». Все остальные были замотаны изолентой.
Ничего не произошло. Я стоял под светом, кажется, 25-ваттовой лампочки, чуть ярче свечи.
Мертвое молчание.
Нет, подожди. Слабый звук. Не шаги. Легкое царапанье, короткая пауза и опять царапанье. Неровный ритм, словно кто-то пытается тащить что-то тяжелое или нести неудобный груз, или, может, пытается идти, опираясь на тяжело раненую ногу.
Громче. Ближе. Теперь я уже отчетливо слышал липкое чмоканье, словно кто-то громко ест макароны рядом с ухом.
Я опять нажал кнопку «1». Я нажал на кнопку «Закрыть дверь». Опять нажал кнопку «1». Потом врезал по кнопкам под изолентой. По всем сразу.
– Волт.
Мокрый звук и царапанье направлялись ко мне. Я слышал их совершенно ясно, футах в десяти от меня. И передвигались они быстро.
– Волт. Волт. Волт.
Дверь закрылась.

* * *

Если они не хотели, чтобы пациенты командного центра лечебницы Фирфа – пациенты блока обработки – чувствовали себя как пленники, получилось хуже некуда. На свету я увидел, что одет в зеленый тюремный комбинезон. Когда лифт остановился наверху, два других черных космонавта вытащили меня наружу, накинули на голову черный мешок и бросили в кузов военного грузовика.
Больница находилась всего в паре кварталов от лечебницы, но поездка заняла минут двадцать. Мы ехали, останавливались, ждали, ехали, опять ждали, тревога кончалась, и наконец я услышал электронный звук, как будто открылась дверь гаража. Пять секунд мы катились вперед, опять этот звук, щелканье защелок. Потом открылись другие ворота, за ними распахнулись двери грузовика. Я почувствовал тепло солнца, и тут же порыв холодного ветра ударил по мешку. Меня вытащили наружу и приказали лечь на траву. И добавили, что если я подниму любую часть тела до команды, меня пристрелят.
Вот же суки.
С меня стащили мешок. Грузовик уехал, и я рискнул поднять голову. И увидел перед собой ограждение из проволочной сетки. Я повернул голову, и там было… еще одно ограждение. Я находился в просвете, шириной в улицу, между двумя ограждениями, каждое из которых увенчивали завитки гребаной колючей проволоки. Внутреннее ограждение, противоположное тому, через которое уехал грузовик, было непрозрачным – они использовали брезент и какие-то пластиковые плиты. С совершенно ясной целью: полностью отделить карантин от внешнего мира. Пластиковые плиты были цветными и по ним шли надписи. Ближайшая ко мне говорила: 91.9 К-РОК РОКТЯБРЬ РОККОЛИПСИС.
Я спросил себя, сколько времени мне придется лежать задницей кверху, но вскоре внутреннее ограждение открылось, и голос из системы громкой связи приказал идти внутрь. Я подчинился и вошел в карантин, вероятно во второй раз.

* * *

Даже не знаю, что я ожидал увидеть за воротами, но это была обычная больничная лужайка. Само здание находилось справа от меня, а лужайка перед больницей – слева. Солнце с ненавистью плевало лучами мне в глаза – когда я в последний раз видел солнце? – и я сделал вывод, что сейчас полдень или что-то в этом роде.
Моей первой мыслью была «Ребрышки». Запах мяса ударил в ноздри, как будто дул от шашлычной. Я слышал голоса. Кто-то смеялся.
Черт побери, да это вечеринка.
Еще страннее – космонавтов с пушками не было! Я-то думал, что меня грубо затащат внутрь и скажут доложить в палатку, пройти какой-нибудь тест или еще какую-нибудь хрень. Но я был предоставлен самому себе. Никаких солдат. Никто не походил на чиновника. Никаких правительственных агентов.
Вместо этого кучка уставших людей в комбинезонах, некоторые с больничными одеялами, повязанными вокруг плеч, посмотрели на меня так, словно ожидали кого-то другого. Разглядев, что это я, они пошаркали прочь, не говоря ни слова.
Ну и пошли вы все…
Я заметил колонну дыма в сотнях ярдах от нас, около изгороди, охватывавшей всю территорию больницы. Когда я сюда приезжал в последний раз, ее не было, а теперь ограждение покрывали яркие рекламные плакаты, и каждый казался… каким-то неправильным, словно парням из правительства не хватало брезента, и они покрыли ограждение отвергнутыми рекламными щитами, лежавшими где-то на складе. (МЕТРО: ПОПРОБУЙ НАШ НОВЫЙ ХЛЕВ!) Я похромал к костру, совершенно не понимая что еще делать. Я решил придерживаться той же стратегии, которую использую на вечеринках: сначала найти еду. Мои легкие задрожали, вдохнув холодного воздуха. Не самое неприятное чувство. Вроде как ощущение свободы.
– Эй! Человек-Паук! Человек-Паук вернулся!
Голос раздавался где-то надо мной. Должен признаться, что я оглянулся, пытаясь найти настоящего Человека-Паука. Почему нет?
Его здесь не было. Но я нашел источник голоса, черного чувака, выглядывавшего из окна пятого этажа больницы. Я понятия не имел, говорит он обо мне или о ком-нибудь другом, так что просто пошел дальше. Но я не мог не заметить, что окно, из которого он кричал, не открывалось – стекло было выбито. Мне это показалось странным.
Я прошел мимо жирной дамочки в таком же, как у меня, темно-зеленом комбинезоне уборщика, мирно спавшей под одеялом на том, что выглядело как диван из комнаты ожидания, вытащенный во двор. Обивка выцвела, как будто побывала под дождем. Нога ударила по пустой бутылке из-под воды. Та отлетела в сторону и ударилась о другую бутылку. Мусор валялся повсюду. Я заметил, что статую Флоренс Найтингейл сбросили на землю, словно расправились с диктатором.
Я пошаркал к огню, возле которого собралось множество народа. Все они были в комбинезонах – зеленых, как у меня, или кроваво-красных.
И Теннет говорит мне, что тут у них не тюрьма, вот же козел.
Я прошел мимо главного входа в больницу. Два переполненных мусорных бака держали открытой раздвижную стеклянную дверь. Внутри царил дымный полумрак, из-за которого казалось, что во всем здании нет электричества. Постапокалипсис. Сколько прошло времени? Год? Если Белый Дом так же завален мусором, в спальне Линкольна полно беженцев. Или зомби.
Я уловил запах мяса, жарящегося на огне, и желудок заворчал. Когда я ел в последний раз? Кажется, я похудел, хотя, быть может, так лишь казалось из-за огромного комбинезона. Впереди несколько парней в красных комбинезонах ели из мисок, разговаривая между собой. Я уже собирался спросить, где стол с едой, но при виде меня они перестали разговаривать и посмотрели на меня так, словно я коп, а они все прячут травку. У всех у них были растрепанные бороды и грязные волосы. Никто не брился, никто не мылся. На земле валялись пластиковые вилки и бумажные тарелки, с татуировкой из старых грязных пятен и пыльных отпечатков обуви там, где на них наступили с десяток раз.
Кучка красных комбинезонов по ту сторону костра тоже замолчала. Костер, кстати, был потрескивающей кучей из разбитой мебели, деревянных поддонов, по меньшей мере одного матраса и связок того, что выглядело почерневшими прутьями.
Все смотрели на меня. Я поискал взглядом ребят в зеленых комбинезонах, но нашел только одного мужика лет восьмидесяти и средних лет женщину, на вид школьную учительницу. В ее взгляде не было даже смутного намека на интерес к ситуации.
– У нас возникла проблема? – спросил самый большой из красных, с белыми волосами до плеч и шеей толще головы. Судя по его голосу, у него было яйца четыре, не меньше. Его комбинезон был расстегнут, на груди виднелся вытатуированный Железный Крест.
– Не то, чтобы я знаю о ней. Может кто-нибудь указать мне, где берут еду?
Нервные взгляды. Неужели здесь еда – больная тема? Похоже, ни у кого нет жареных ребрышек.
– Эй, брательник, ты чо, игру тут затеял? – спросил Четыре-яйца.
– Мы встречались?
– Придурок, иди отсюда на хрен и больше не показывайся.
– А если я соглашусь уйти на хрен, ты скажешь мне, где найти еду?
Мужик засопел и сказал:
– Спроси Сэла, где еда. Вперед. Он прямо перед тобой.
И он кивнул на костер.
– Давай двигай, приятель, – сказал мне тощий парень с повязкой на глазу. – Шевели ножками.
– А почему именно я должен уйти? Может быть, я хочу остаться у огня?
Четыре-яйца подошел ко мне и сказал:
– Чувак, у тебя есть пять секунд, или ты отправишься туда, где Сэл. И мне глубоко похер, если кто-то раззявит пасть против.
– Погоди, а ты меня ни с кем не перепутал?
– Воу, воу, – сказал кто-то у меня за спиной. Черный парень из окна. Зеленый комбинезон. – Полегче, приятель, полегче. Пацан только что из дыры.
– А мне похер, – сказал Четыре-яйца.
Черный парень схватил меня за рукав и потащил прочь, говоря:
– Пошли внутрь, снаружи холодно.
Я пошел с ним, и только тогда сообразил, что он не один – с ним пришли еще четверо зеленых. И что, мы – одна команда? Что за черт? Неужели я попал в какое-то странное альтернативное измерение? Опять?
– Не думал, парень, что ты вернешься, – сказал он. – И как раз вовремя. Сорок пять минут назад мы получили предупреждение по зуммеру, что грузовик может быть здесь в любой момент.
– Не понял ни одного слова, – сказал я.
Прямо перед входной дверью он остановился, наклонился к моему уху и проорал:
– СОРОК ПЯТЬ МИНУТ НАЗАД МЫ ПОЛУЧИЛИ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПО ЗУММЕРУ, ЧТО…
– Я хорошо слышу. Но я не знаю, кто ты. Я не помню, как был здесь. Я вообще ничего не помню обо всем этом. Последнее, что я помню – все собирались вырваться из этого дерьма, из города. А потом я проснулся в подвале старой хреновой лечебницы для тубиков, в двух кварталах отсюда. В «дыре», так ты ее называешь?
Черный парень потер свою голову и сказал:
– Вот дерьмо. Ты, чо, стукнулся головой или что-то в этом духе?
– Нет. Они сказали, что это побочный эффект того, что они мне дали.
Он вздохнул, нервно оглянулся и втащил меня в больницу. Все было завалено мусором. Когда-то прямо за дверями стоял огромный овальный стол с набором секретарш, которые вносили тебя в компьютер, крепили на запястье браслет и отсеивали людей без страховки. От стола остались только неровные щепки и глубокие выемки в плитке там, где его грубо выдернули из пола.
– Дерево для костра, – сказал черный парень. – Прикинь, по плану они решили сначала использовать все дерево, что полегче – и ближе к двери – и сжечь. А потом, когда мы все устанем и заболеем, примерно через месяц, нам останется только тяжелое дерево, за которым надо идти на десятый этаж. Имеет смысл, если, конечно, ты конченый дебил.
– Сколько? Скажи мне. Сколько дней прошло с начала эпидемии?
– Девять. Ты что, не помнишь ни хрена?
– Офигеть. Неужели мы так загадили больницу за девять дней?
– О нет, приятель, первые несколько дней ребята из ЦКЗ держали место в полном порядке. Потом они смылись. Мы здесь со среды. Сегодня воскресенье.
– Что касается твоего вопроса… – сказал я. – Я не помню ни хрена из того, что произошло, когда я оказался здесь. Я даже не знаю, как тебя зовут.
– ТиДжей. Я знал Джона еще до всего этого. Мы с тобой однажды встречались на вечеринке, и ты, скорее всего, этого не помнишь, но по другой причине.
– Погоди, а Джон здесь? Парень сказал…
– Нет, приятель. Нам много о чем нужно поговорить. Давай поднимемся в мою комнату.
Он привел меня к лестнице, на которой царила кромешная тьма; тем не менее, несмотря на все, что произошло, лестница пахла больницей – старой едой, таблетками, смертью. Однажды я разбогатею, продавая в больницы антисептик, который не пахнет отчаянием.
Мы поднялись на пятый этаж, вышли в коридор, и там не было ни одного красного, только зеленые.
– Смотрите, кто вернулся! – объявил Ти-Джей.
– Человек-Паук! – воскликнул пухлый черный парень, сидевший в кресле-каталке; он выглядел так, будто только что проснулся. – Ты убежал, или они тебя отпустили?
– Оставьте его в покое, – сказал ТиДжей, прежде чем я смог ответить. – Его только что выкинули из грузовика. Там его накачали какой-то дрянью, и он еще не пришел в себя. – Обращаясь ко мне, ТиДжей добавил: – Ты голоден? Они кормили тебя?
– Если у вас есть еда, я с удовольствием поем.
– Тогда иди за мной. – Он пошел по коридору. У меня возникло чувство, что он хочет утащить меня подальше от разговора с Каталкой, который сказал из-за спины:
– Через десять минут нужно спустить его во двор. Не так давно звенел зуммер.
– Мы слышали, – ответил ТиДжей. – Мы там будем.
Мы добрались до последней двери в конце коридора. Две больничные кровати, энергетические батончики, бутылки воды и несколько картонных коробок на полу, наполненных тем, что выглядело как китайская пшеничная лапша.
В противоположном углу находилась дюжина белых пластиковых бутылок, похожих на канистры со старым отбеливателем «Клорокс», с сорванными этикетками. На них было что-то написано фломастером, но я не смог прочесть.
– Дэвид! Ура!
Слова прилетели с одной из кроватей, на которой лежала белая девушка с дредами, очками в толстой оправе и пирсингом в носу, превращавшая лист бумаги в оригами. На ее шее красовалось ожерелье, и только через секунду я сообразил, что она продела шнур через полдюжины красных пластиковых колпачков от шприца. Она мне улыбнулась так, что я решил, будто мультяшные певчие птицы приземлились у меня на плечах.
ТиДжей торопливо закрыл за мной дверь и сказал:
– Детка, все усложнилось.
Девушка с дредами удрученно посмотрела на него и сказала:
– О, нет. Пожалуйста, скажи мне…
– Нет, нет, дело не в этом. Он ничего не помнит. – ТиДжей с некоторым сомнением посмотрел на меня и добавил: – Верно?
– Ага.
– Ты узнал ее?
– Боюсь, что нет.
– Что-то вроде амнезии? – спросила Дред. – Он не помнит даже, как его зовут?
– Нет, я помню все, вплоть до, э, этого. До того момента, как все началось. Появилась Национальная гвардия, и все такое. Я помню, как меня схватили какие-то парни… и я проснулся в подвале. Совсем недавно.
– А ты знаешь, что они с тобой сделали? Там?
– Не-а. Извини.
– Кстати, меня зовут Хоуп, – сказала она и обратилась к ТиДжею: – Может быть, память к нему вернется?
ТиДжей пожал плечами и подошел к окну. То самое окно с выбитым стеклом, из которого он кричал, когда я впервые появился во дворе.
– Я бы не хотел, – сказал я, – вновь говорить о том, что, как я уверен, мы уже говорили, но могу ли я спросить, что за чертовщина здесь вообще происходит?
– Ну, мы в карантине, – сказал ТиДжей, – и, кроме этого, мы не знаем ни хрена. В первые несколько дней больница была полна ребят из ЦКЗ в костюмах биозащиты; нас всех держали в палатах, а во всех коридорах стояли охранники. Но потом некоторые из охранников подцепили эту заразу и превратились в чудовищ. Крики были на всю больницу. Посмотри внимательнее на плитки, там пятна не от пролитого кофе. И потом они удрали. Все, кто мог. Кого эвакуировали – можно было слышать вертолеты на крыше, – а кого бросили, и теперь они заключенные, вроде нас. Некоторых забрали туда, где ты только что был. Они оставили больницу нам.
Я подошел к ТиДжею и внимательно оглядел ограждение по краям двора, пытаясь рассмотреть, что за ним. И ничего не увидел, кроме верхушек белых палаток. Мы находились слишком низко, вдалеке было ни черта не видно.
– То есть ЦКЗ отступило в другое здание? – спросил я.
– ЦКЗ ушло, парень. Они сбежали, и на их место пришли другие. БИЭПИ. Национальная гвардия тоже ушла, их вывели за периметр, построенный вокруг города. Бросив меня здесь.
– Погоди, – сказал я. – Так ты тот самый Ти-Джей, о котором упоминал Джон? Ты был на сцене в тот день, когда все началось.
– Так точно, сэр. Национальная гвардия. Подозрение на инфекцию. Какой-то мудак из БИЭПИ поблагодарил меня за верную службу, забрал винтовку и пистолет и оставил не на той стороне забора. Нас здесь не меньше дюжины. По меньшей мере, было. Те из нас, кто вышел на сцену первым, не имели костюмов уровня «C» или защитных костюмов вовсе. Полный бардак.
– Бери, – сказала Хоуп из-за моей спины и сунула мне в руку раздавленный батончик мюсли, маленький пакетик арахиса и «Сникерс» увеличенного размера.
– Горячая вода, оставшаяся после ланча, кончилась, иначе я бы приготовила тебе немного лапши. И кофе тоже нет. Хватило ненадолго. Только вода в бутылках, на полу.
ТиДжей с ужасом посмотрел на нее:
– Черт побери, девочка. Ты дала ему последний «Сникерс»? Ребята едва не подрались из-за него. – И мне: – Не говори никому об этом, лады? Тебе, вероятно, уже сказал Оуэн – ну, тот чувак с длинными волосами и шеей, как у слона, – что здесь с этим вроде как напряженка. Говори людям, что ты устал, у тебя расстройство желудка или головные боли. Но не советую распространятся о потере памяти. Сложности нам ни к чему. Они все еще нуждаются в тебе, как зеленые, так и красные, так что давай не нарушать равновесия, пока мы отсюда не свалим. Ты наш Человек-Паук, и другого у нас нет.
– Хорошо, но почему все называют меня…
Зазвенел зуммер, злой звук, словно кончается время атаки в баскетбольной игре.
– Время, – сказал ТиДжей. – Поешь по дороге вниз. Просто иди за мной. И не говори больше, чем должен.
Он взял из угла две канистры отбеливателя и поспешил к двери.

* * *

К тому времени, когда мы добрались до низа, нас уже было с полдюжины. Я был поражен, когда Каталка встал со своего кресла и пошел за нами. Мне просто не приходило в голову, что он использует ее как стул и вовсе не является инвалидом.
– Оуэн сказал своим, – сказал Каталка, – что он вроде позаботится обо всей следующей партии. Сказал, что не стоит рисковать.
– Надо будет поговорить с Оуэном, – сказал ТиДжей. – Но сейчас это не главное, мы получили Человека-Паука назад. И он еще нас не подводил. Не подведет и сейчас, верно, Пауки?
Я начал было отвечать, но он оборвал меня:
– Сделаешь это, и мы немного отдохнем. Ты потерял много жидкости, только и всего.
Через вестибюль и обратно во двор. Все вокруг стояли и глядели. Не на меня, но на изгородь, на ворота, через которые я прошел.
Черт побери, там не было никакой будки с охранниками или чего-нибудь в этом роде. Что они сделают, если мы попытаемся сбежать? Просто рвануть в ворота, когда они откроются…
Никто ничего не говорил. Я слышал треск костра. Кто-то подбросил в него еще больше топлива, накидав в пирамидальную конструкцию обломки мебели, чтобы создать эффект форсажа, как в реактивном двигателе. Так делают, если хотят, чтобы костер был по-настоящему жарким. Если по другую сторону ограждения и были солдаты, они не переговаривались между собой, не выкрикивали приказы и не делали ничего в этом роде. Я не слышал даже двигателей, работающих вхолостую. Казалось, мы одни, и я не мог избавиться от мысли, что мы можем просто выйти наружу. Может, все парни с винтовками отступили и останавливают эпидемию в других частях города. Так почему бы не прорваться?
А с чего ты решил, что «инфекция» осталась в пределах города, а? В последний раз, когда ты видел этих парней в действии, они вообще ни хрена не контролировали.
На лужайке была нарисована полустертая белая полоса, образующая полукруг вокруг ворот, как трехочковая линия в НБА. Никто не пересекал ее. Никто не подходил и на двадцать футов к ней. Я открыл «Сникерс» и сунул весь батончик в рот. Вынул из кармана арахис – на мешочке была эмблема «Америкэн Эйрлайнз» – и сел на траву.
ТиДжей грубо схватил мой локоть и поставил меня на ноги.
– Никогда так не делай, черт побери, – прошипел он. – Парень, да ты реально вообще все забыл.
Я начал было спрашивать, действительно ли эти два хлипких ограждения единственное, что стоит между нами и свободой, но он заставил меня замолчать.
– Слушай, чувак, – прошептал он прямо мне в ухо. – Зуммер звенит за час до прибытия новеньких. Чтобы никто не смел приближаться на «расстояние побега» к воротам. Он опять зазвонит прямо перед тем, как они откроются, и это последнее предупреждение. Грузовик появится через несколько секунд. И там будет полно новых заключенных – людей, которых забрали на улицах, потому что они могут быть инфицированы. Их обрабатывают в лечебнице и отправляют сюда. Ты должен будешь посмотреть на них и убедиться, что они чистые. Понял?
– И как конкретно я могу…
Но мне не надо было заканчивать фразу.
«… проверить их на пауков».
Потому что я могу видеть пауков.
Я же Человек-Паук.
Я посмотрел вниз, на две белые канистры, которые стояли у ног ТиДжея. Оказывается, за мной находилась Хоуп. Она грызла ноготь большого пальца. Нервничает. И все нервничают. Воздух гудел от напряжения. На ограждении, ближе всего ко мне, висел плакат с изображением нижней части женского тела, одетого только в трусики; розовый слоган гласил: ТАЙНЫЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ТРУСИКИ ВИКТОРИИ НА РАЗРЫВ.
Вдали послышались слабые щелчки и звон; я уже слышал их и понял, что открываются внешние ворота. За пластиковыми щитами внутреннего ограждения заурчал мотор военного грузовика. Мы услышали, как его двери открылись и закрылись. Опять мотор. Опять внешние ворота. Тишина.
Опять зазвенел зуммер, и внутренние ворота зашуршали, открываясь. На траве, на том самом месте, где недавно выбросили меня, лежало четыре человека. Молодые, студенческого возраста. Три парня, одна девушка. Все три парня в зеленых комбинезонах, девушка в красном. И у всех руки связаны за спиной.
– Черт побери, – пробормотал Каталка, стоявший где-то за мной. – Я бы хотел, чтобы их не клали на землю вот так. Иначе чуваки однажды малость удивятся, если появится Карлос и захочет перекусить.
Клянусь, мне иногда казалось, что местные говорят на японском. Меня это начинало нервировать.
Четыре новых жителя Паучьего карантина Неназываемого неловко поднялись на ноги и пошаркали во двор. Через секунду после того, как последний из них вошел, ворота заскользили, смыкаясь. Механизм работал быстро – я бы сказал, что они полностью закрылись за две секунды.
– Добро пожаловать в карантин, – крикнул им огромный беловолосый парень, которого, по словам ТиДжея, звали Оуэн. – Пожалуйста, выслушайте внимательно то, что я вам скажу, и не говорите ничего, пока я не закончу. Я отвечу на большинство ваших вопросов.
Его слова эхом отдавались во дворе, мощные легкие рвали воздух, словно винтовочные выстрелы в лесу.
– Как вы видите, здесь нет стражи. Нет федералов, нет солдат. Они сбежали отсюда несколько дней назад. И нас это устраивает. У нас есть еда, вода и медицинские принадлежности, и вы сможете получить все, в чем нуждаетесь. Это хорошие новости. Но есть и плохие. Здесь нет почты. Нет телефонов, Интернета, телевизоров и радио. А те, что есть, не ловят сигнал. Мы отрезаны.
Оуэн остановился, чтобы дать им переварить услышанное.
– Итак, здесь нет властей. Может быть они вернутся, может быть нет. Мы обходимся без них и будем обходиться без них, пока кто-нибудь не разберется со всем этим дерьмом, не придет и не даст нам выйти из этой тюрьмы. Теперь, когда вы все усекли мои слова, я перехожу к важной части. Нас здесь чуть больше трехсот. И, как вы видите, никто не инфицирован.
Опять пауза. Он по очереди поглядел в глаза каждому из новичков.
Мне кажется, Теннет сказал пятьсот.
– Ага. Верно. Мы торчим здесь только потому, что даже за девять дней федералы не смогли найти тест, который работает. Так они считают. И я готов спорить, что никто из вас не инфицирован, никто. И вот как мы это проверим. У нас есть эксперт, который определит инфицированность на глаз. Он только посмотрит на вас, и, как только он подтвердит, что вы чисты, мы срежем с вас наручники, введем внутрь и дадим вам комнату, одеяла и все, что нужно. Звучит заманчиво, а?
Никто не ответил.
Оуэн поглядел на меня. Новички посмотрели на меня. Все посмотрели на меня. Я не мог вздохнуть.
– Давай, – сказал ТиДжей. – Сделай это, и все кончится.
Он подвел меня к первому парню, который выглядел как ботаник, да еще с прыщами на щеках. Он щурился, вероятно потому, что где-то потерял очки.
– Мне нужно, – сказал ТиДжей голосом, напомнившим мне, что он несколько лет был военным, – чтобы вы открыли рот, сэр.
Взгляд юнца метнулся в одну сторону, потом в другую, ища того, кто спасет его от всего этого.
«Малыш, остынь. Мне нужно только проверить, не завладел ли контролирующий сознание паук твоей головой».
Он открыл рот. Выглядит как обычный человеческий рот. Много дырок в задних зубах.
– Он в порядке, – сказал я.
Парнишка закрыл рот и глаза одновременно. Напряжение скатилось с него, как камень. И тут же мне пришло в голову, что я – самый могущественный человек в карантине.
– Как вас зовут, сэр? – спросил ТиДжей.
– Тим, – ответил ботаник.
– Добро пожаловать в карантин, Тим. Мы рады приветствовать тебя. – ТиДжей повернул его к себе спиной и вытащил пару кусачек. Он перекусил пластиковые полоски, служившие наручниками, и парнишка немедленно стал тереть глубокие красные отметки на запястьях.
Я перешел к следующему юнцу. Высокий, квадратная челюсть. Скорее всего, играл в баскетбол в старших классах школы и в колледже. Не дожидаясь моей просьбы, он открыл рот и еще подвигал языком, чтобы я смог все рассмотреть. Вот парень, который никогда не провалил ни одного теста, что физического, что умственного. Однажды будет сенатором. Идеальные зубы.
– Да, он чист, – сказал я.
– Кевин, – сказал парень, когда ТиДжей срезал его наручники. – Кевин Росс. И я могу за десять секунд вскарабкаться на ограждение, если что-нибудь набросить на колючую проволоку. Разорвите ковер или что-нибудь такое.
– Ага, мы уже думали об этом, – ответил Ти-Джей. – Не катит.
Оставалось двое – девушка и подросток с курчавыми волосами, напомнивший мне персонаж Джоны Хилла из «SuperПерцев».
Девушка была следующей. Хиппи. Сразу видно, несмотря на красный комбинезон заключенного. Волосы в мелких косичках, и этот одурманенный доверчивый взгляд, словно она с первого взгляда видит в твоей душе доброту.
Она как-то трагически улыбнулась подарила мне выражение, которое я описал бы как трагическая улыбка и дрожащим голосом прошептала:
– Привет. Как тебя зовут?
– Дэвид. Просто открой рот, лады?
– Я чувствую себя так, как будто заболела, Дэвид.
– Тогда я буду держаться на расстоянии. Это займет не больше секунды.
Она опять улыбнулась, по ее щеке скатилась слеза.
– Давай открывай, – сказал я.
Она так и сделала. Куряга, все передние зубы желтые. Но ни одной каверны. Хорошая новость для нее.
Она уже плакала навзрыд.
– Все в порядке, выглядит хорошо. Успокойся, мы вместе с тобой все проверим. – Я взял ее руку. Только посмотрите на меня, действую, как профессиональный начальник.
– Не беспокойся! Я эксперт.
Она что-то прошептала между всхлипываниями, я не сумел разобрать.
– Что ты сказала?
– Проверь снова.
– Я могу, если ты хочешь, но…
– Неделю назад у меня был проколотый язык, с штангой. – Она сжала глаза и всхлипнула, пытаясь вздохнуть полной грудью, чтобы слова вышли наружу. – А сейчас я его не чувствую.
– Что? Я не пони…
Но я уже все понял.
Однажды утром она проснулась и поняла, что рот уже ей не принадлежит.
О, Боже, нет, нет, нет.
На этот раз она открыла рот пошире. Я не хотел смотреть. Но ничего не мог поделать. И, конечно, увидел их. Две черные мандибулы, между нижними передними зубами и нижней губой.
Я с ужасом отпрянул, и все вокруг отшатнулись вместе со мной.
Но Оуэн уже бросился к ней сзади, собираясь что-то сделать. Она, плача, упала на колени.
ТиДжей схватил меня и оттащил от нее.
– Я в порядке, – сказал я. – Но ты, э, сказал, что вы как-то лечите это, верно? У нас есть какое-то средство?
– Закрой уши, парень, – посоветовал ТиДжей. Он запихнул себе в уши какие-то штуки, похожие на ватные шарики. Народ вокруг закрыл уши руками.
– Но почему мы…
Оуэн встал вплотную сзади девушки, выхватил из-за пояса автоматический пистолет… и ее мозги забрызгали траву перед ней.
Тело шлепнулось на землю. Остальные три новичка запаниковали.
Я думал, что перед выстрелом все закрыли уши, но потом раздался пронзительный визг, визг паукообразной твари. Я изо всех сил зажал пальцами барабанные перепонки. И все еще чувствовал, как трясутся кости.
Они работали быстро. Оуэн – как я заметил, он заткнул себе уши окурками – перевернул девушку лицом вверх. Паук пытался отцепиться и выползти из черепа, вырастая из ее рта как огромный гротескный язык, совершенно черный. ТиДжей отвинтил крышки на обеих бутылках и аккуратно перелил содержимое одной в другую. Смешал какой-то коктейль. Через мгновение из отверстия канистры вырвался пар или дым. Оуэн отступил назад, и ТиДжей вылил весь коктейль в рот девушки.
Визг поднялся до такого уровня, что все мои внутренности затряслись. Паук бился в судорогах. Щеки и губы девушки уже растворились в кислоте, жидкость полилась из неровных дыр на ее кожу. Паук тоже плавился, растворяющиеся ноги дрыгались в воздухе.
Наконец ужасные крики прекратились, и все стало тихо.
Оуэн сунул пистолет за пояс и схватил девушку за ноги.
– Давай, – сказал он, – пока за ней не пришел Карлос.
Парень, которого я окрестил Каталкой, отодвинул меня плечом, подошел и схватил девушку за запястья. Они подтащили ее к ревущему костру и на счет три закинули труп прямо в пламя; в небо взлетел фонтан искр. Пламя ворвалась в ее тело, и я почувствовал запах, который несколько минут назад ошибочно посчитал запахом жареных ребрышек.
И вот тут в конце концов я увидел.
Кости.
В костре. Кости, кости и кости. Там было полно костей. Закопченные черепа, ребра и кости таза, кости рук и ног – все они торчали, как палки. Сотни и сотни костей.
Вспыхнули волосы девушки. Комбинезон слез с нее черными полосами, как шкурка хот-дога, зажаренного на лагерном костре. Я только что говорил с ней.
Этот запах я буду помнить всю жизнь. Я больше никогда не буду есть мясо.
– Братан, приди в себя, – сказал мне Оуэн. – Остался еще один.
– Нет. Нет. Должен быть… другой способ.
– Гребаная чушь, – проворчал Оуэн. – Раньше ты посылал к Сэлу без всяких проблем. А сейчас… у тебя, что, сука, нервы сдали?
– Чувак, я ничего не помню… хорошо, это было раньше. Ну… осталось в прошлом, и сейчас не имеет значения. Я больше так не могу. Извини.
За моей спиной послышалась какая-то суматоха, и ТиДжей крикнул:
– Эй! Стой! Не надо!
Он орал Кевину, парню-баскетболисту. Но тот уже рванул к ограждению. Кевин прыгнул, приземлился на середине изгороди и уцепился пальцами за крюки в звеньях. Он быстро взобрался к колючей проволоке и…
И упал. Ударился о землю, как манекен для краш-тестов. Безвольный мертвый груз. Под лицом – лужа крови. Части черепа как не бывало.
Я не слышал никакого выстрела. Покрутил головой в поисках стрелка. И не увидел ни одного. Какие-то птицы, оседлав теплые восходящие потоки воздуха, скользили на распростертых крыльях, лениво кружась над нашими головами. Может быть, грифы, для которых звуки смерти как обеденный колокольчик.
– Придурочный долбоеб, – сказал ТиДжей. – Он, чо, думал, мы все здесь только потому, что не умеем лазать по заборам? Черт побери, знал бы я, что он такой умный, взял бы в подсобке стремянку и дал ему.
Подростка, выглядевшего как Джона Хилл, просто парализовало от страха. Руки все еще связаны за спиной, глаза широко открыты, губы побелели, а рот так крепко сжат, словно он пытается остановить идущую из него кровь. Оуэн подошел к нему и приставил к затылку пистолет.
– Проверь его, иначе мы сами займемся им. Им и всеми остальными, кто пройдет через ворота. Уже достаточно плохо, что здесь рыщет гребаный Карлос. А теперь умножим его на три, на шесть или на двенадцать. Федералы придут сюда через месяц и не найдут ничего, кроме огрызков мяса, костей и ползающих ночных кошмаров. Ну, жена ждет меня дома, и я собираюсь к ней вернуться. И к нашему пацану. Федералы оставили нас здесь. Чтобы нас разорвали на куски. Чтобы мы все получили по полной. Но когда в конце концов ворота откроются и они признают всех чистыми, я отсюда выйду на своих ногах. Как человек. Помогай мне или нет. Решать тебе.
– Открой рот, дебил, – сказал я парнишке, – иначе он прострелит тебе голову.
Парень подчинился. Я оттянул его нижнюю губу, потом верхнюю. У него были брекеты. И больше я ничего не увидел.
– Он в порядке.
– Ты уверен? – с сомнением спросил Оуэн.
– Ага.
Оуэн спрятал пистолет и обычным перочинным ножом освободил подростку руки.
– Как тебя зовут, пацан?
– Кори. Мне кажется, я сейчас отключусь.
Оуэн взял перевернутое кресло-каталку, поставил его прямо и сказал:
– Лучше посиди, иначе упадешь.
Кори сел и обхватил голову руками, пытаясь проснуться от того, что он, безусловно, посчитал кошмарным сном. Оуэн, ТиДжей и Брюс Каталка уволокли тело баскетболиста от забора, вероятно собираясь бросить его в огонь. Еще кости для кучи.
– Это неправильно, – горячо сказал кто-то за моей спиной. – Почему они разрешают это? Где правительство? Где армия? Где полиция?
Это был тот самый парень, которого я проверил первым, Тим, ботаник.
– Мне кажется, что мы сами по себе, чувак, – ответил я ему, не поворачивая головы.
Мужики точно волокли тело баскетболиста к огню. Я не мог на это смотреть и повернулся к Тиму, сидевшему на траве, скрестив ноги.
– Эй, я не думаю, что можно сидеть на траве. Они взбесятся.
– Почему?
– Вероятно… это огорчает Карлоса.
– Кто такой Карлос?
– Понятия не имею. Садовник? Я сам вроде как только что здесь нарисовался.
И тут я что-то услышал, какой-то гул у моих ног. Слабый, как будто кто-то недалеко пользовался отбойным молотком или врубил по-настоящему басовый музон. Нет, это не звук, просто земля затряслась. И тут все забегали и закричали. ТиДжей бросился к нам, размахивая руками.
– Встань! Встань с земли!
Это наконец-то убедило Тима, который подобрал ноги, чтобы встать…
Внезапно его лицо застыло, на нем появились удивление и потрясение, челюсть отвисла, рот безуспешно пытался произнести какие-то слова. Его глаза встретились с моими, и я подумал, что именно так смотрят люди, когда в них внезапно вонзают нож в темном переулке.
– Эй, ты…
Он завыл от боли и попытался поднять себя с земли, но выглядел так, будто его зад приклеился к траве. Он опять закричал, искаженный, прерывистый звук, словно прошедший через микрофон, обрезающий почти все частоты.
Призвав на помощь неистовую животную силу лисы, отгрызающей себе лапу, чтобы вырваться из ловушки, Тим поставил ноги под собой и изо всех своих сил толкнул тело вверх, с земли. На мгновение он сумел подняться с травы, и я увидел то, что держало его. Как будто он высрал из себя спагетти. Пучок тонких извивающихся щупалец, поворачивающихся, изгибающихся и крутящихся. Прокладывающих снизу дорогу в кишки, как веревочки кукловода.
Тим тяжело сел на траву. Он в последний раз закричал, потом забился в судорогах, превративших крик в спазматическую УК-УК-УК песню. Глаза закатились, изо рта брызнула кровь. Мне показалось, что я вижу, как тонкое желтое спагетти из щупалец мелькнуло между зубами. Тело содрогнулась, потом еще и еще. Раздался страшный мокрый и чавкающий звук, и оно упало на бок, оставив за собой связку кишок размером с мешок картошки. Желтые щупальца вытянулись и утащили розовую кучу под землю, оставив за собой только сусличью дыру, пропитанную кровью.
Запыхавшийся Каталка остановился рядом с ТиДжеем и сказал:
– Гребаный Карлос, чувак. Говорю тебе, мы должны были замочить его, когда была возможность.
ТиДжей, на удивление спокойный…
– потому что видел несколько раз эту хрень — 
…вздохнул и сказал:
– Ну. Но мы не знали тогда то, что знаем сейчас, верно? Важно то, что сейчас мы это знаем. И что играем по правилам.
Он посмотрел на меня:
– Верно, Человек-Паук?
Я не ответил.
Оуэн притопал к нам и ткнул в меня пальцем.
– Он едва не пропустил девчонку. Что касается меня, братан, то больше я не хочу слышать о его так называемом стопроцентном уровне.
– Я же говорил тебе, он все еще не пришел в себя после дыры.
– Ага, и это тоже. Что там с ним сделали? Мы же не знаем, а? Быть может, это даже не тот же самый долбанный хрен. Он выглядит, как перец, который не знает, кто он такой.
– Ага, но девчонка была красной, – тут же взвился ТиДжей. – Ты что, не заметил этого, Оуэн? Три красных подряд. Три из каждых четырех инфицированных сгорели в красных комбинезонах. Что это говорит тебе?
– Ты хочешь побалакать об этом, ТиДжей? Давай поговорим на сходке. Ты, я и моя Беретта, девять миллиметров. Согласен?
– Пошел ты на хуй, чувак.
Мне нравится, как черные произносят это выражение. С ударением на последний слог, будто бьют словом. Интересно, не практикуются ли они перед зеркалом. ТиДжей и Оуэн минуту мерялись взглядами, потом ТиДжей повернулся к курчавому подростку. Кори.
– Пошли внутрь, приятель. Сегодня все прошло очень хреново, три новых тела для костра. Добро пожаловать в карантин.

* * *

Все поднялись по лестнице.
– Тебе нужно зайти на второй этаж и показаться доку, – сказал ТиДжей. – Он спрашивал о тебе, дай ему проверить твою память, и все такое.
Черта с два. Я не пошел ни на второй этаж, ни на пятый. Я отправился на крышу.
Из этого сумасшедшего дома надо валить, и побыстрее. Я хотел забраться повыше и посмотреть, что конкретно держит нас внутри. ТиДжей последовал за мной, говорил, мы уже делали это раньше, и я сам объявил, что смотреть там не на что. Однако, похоже, он не слишком удивился, услышав, что я все равно поднимусь.
Через пять минут мы стояли на крыше десятиэтажной больницы, среди молчащих кондиционеров и птичьего дерьма, и глядели на красные и зеленые фигурки, слоняющиеся по двору. Налетевший ветер носил по воздуху бумажные тарелки и упаковки от продуктов. У восточной стены ограждения громоздился целый мусорный холм, похожий на сугроб. И посреди всего заключенные красными и зелеными кучками что-то оживленно обсуждали. Все это выглядело как самое дерьмовое в мире рождественское представление. Стоял приятный (э, середина ноября?) день, но здесь, наверху, в преддверии вечера, было чертовски холодно. Но мне было все равно. Я походил с одного края крыши на другой, внимательно изучая ландшафт. И пульсирующая хватка паники понемногу сжимала мой мозг.
Прошлый Дэвид был прав – смотреть было не на что. Ограждение, еще одно ограждение, потом город. За воротами стояло несколько белых палаток, но ни один охранник с оружием в руках не прогуливался вдоль забора.
Этого всего недостаточно. Недостаточно, чтобы удержать меня здесь, ко всем чертям. Почему я еще здесь? Боже, этот запах горящих девичьих волос…
– Где стрелки? – спросил я у ТиДжея.
– Чего?
– С винтовками, чувак. Снайперы, те, кто убили парнишку. Они же стреляют не из лечебницы, это слишком далеко.
Я присмотрелся к ней. Унылый большой ящик – кирпичный, серый и покрытый мхом. Он находился среди деревьев рядом с точно таким же ящиком поменьше, словно после постройки основного здания осталась куча кирпичей, но недостаточная, чтобы построить еще один такой. На крыше не было и намека на людей с винтовками. Или вообще кого-нибудь.
ТиДжей указал на небо.
Я проследил за его пальцем, туда, где лениво кружились птицы, и пожал плечами:
– И что я там должен увидеть?
– Парень, говорить с тобой… – Он улыбнулся и покачал головой. – Ты вроде как путешественник во времени. Нет, погоди, ты скорее пещерный человек, которого только что разморозили. «Что за чертовщина здесь творится, человек будущего?»
Он опять указал на небо.
– Дрон-снайпер. Винтовка калибра три-три-восемь на Беспилотном летательном аппарате. Компьютерная система наведения, может проделать противопехотную дырку в твоем мозгу с тысячи ярдов. Использовалась в Афганистане. Намного чище, чем ракеты «Хеллфайр», которые вырубают цель, а заодно всю детскую вечеринку в честь дня рождения, в которой цель участвует.
Я посмотрел на пару крошечный черных крестов, неспешно плывших под облаками. Будучи грифами, они нравились мне больше.
– Не то, чтобы у них совсем не было ракет, – продолжал он. – Эти дроны, они кажутся крохотными в небе, но на земле они довольно большие, размером почти с настоящий самолет, и «Хеллфайры» у них под крыльями. Если бы один был рядом с нами, ты бы увидел, что он почти с тебя ростом. Если тут все выйдет из-под контроля, дрон пустит одну в наш двор, и тридцати наших как не бывало.
– «Беспилотном»? Значит, это место патрулируется роботами?
– Нет, нет. Управляется на расстоянии. Где-то сидит чувак за консолью, справа стакан кофе, слева пончик с вареньем, а на экране черно-белое изображение больницы, которое очень медленно поворачивается. Иногда экран показывает инфракрасное изображение – по ночам, в случае плотного тумана или если мы окажемся настолько умными, что попытаемся создать дымовую завесу. Может, он глядит на нас прямо сейчас. Махни дяде ручкой. Только не делай угрожающих жестов, он может увеличить твою голову на весь экран. Ствол стабилизируется компьютером, автоматически компенсируя вибрацию, скорость ветра и все остальное.
– Хорошо, хорошо. – Я провел руками по волосам, думая. – Значит, этот оператор в одной из палаток? Значит, если мы, хм, договоримся с кем-нибудь снаружи и выбьем из него дерьмо…
– Нет, мы все это уже обсуждали. Веришь или нет, но операторы дронов находятся в нескольких штатах от нас, в Неваде. 17-я эскадрилья специального наблюдения. База ВВС «Крич», недалеко от Вегаса. И пусть отсюда до него где-то восемнадцать сотен миль, если он нажмет маленькую красную кнопку «огонь», команда дойдет до дрона через три четверти секунды.
– Твою мать. – Я перегнулся через парапет.
Дышать. Просто дышать.
– Я это точно знаю. Странно подумать, но всех налогов, что мы с тобой когда-либо заплатили, не хватит даже, чтобы на этом дерьме заменить сломанное крыло. Ну а ты просто попытайся успокоиться, идет?
– Хорошо, но их там двое, зачем?
Он кивнул:
– Я бы сказал, что один из них наблюдатель, вероятно мониторит всю окрестность, а на другом установлены стволы…
– Допустим, но не можем ли мы…
– И прежде чем ты спросишь, нет, мы не сможем прорваться через стены в разных местах одновременно, так, чтобы было слишком много целей. У них есть аппаратура на земле за ограждением, беспилотный комплекс, который называется «Гладиаторы». На вид маленькие джипы без водителя, на крыше автоматы. Между ними, прямо на земле, стоят сенсоры, определяющие вибрацию; кроме того, у них есть двигательные сенсоры, тепловые сенсоры, настроенные на температуру человеческого тела, лазеры и прочее дерьмо в таком же духе. Если любое существо больше кролика попытается проскользнуть мимо, с ним обязательно произойдет что-нибудь плохое. И нет, у нас нет никакой возможности вырыть туннели. Даже если бы у нас и было оборудование – а у нас его нет, – и мы могли бы работать, не привлекая внимания беспилотников – а мы не можем, – куда бы мы прорыли тоннель? У нас нет никакой информации о положении снаружи, за исключением того, что командный центр чертового БИЭПИ находится вон там. Я хочу сказать, что знаю географию города, как и ты, но даже если мы найдем выход с мягкой землей, уединенный и недалеко отсюда, откуда ты знаешь, что не выскочишь прямо в лапы патруля? Будем копать минимум шесть недель, причем впустую.
– Опять это слово, БИЭПИ. Ты когда-нибудь слышал о нем, до этой недели?
Он покачал головой:
– Ни разу. Но когда на прошлой неделе все накрылось медным тазом и ЦКЗ пробкой вылетел отсюда, служба БИЭПИ заняла его место. Видел экипировку этих ребят? Защитные костюмы, отделанные кевларом, модифицированные М4, цели отображаются прямо на их визорах, как в видеоиграх. Они, что, вот возникли из ничего, однажды ночью, вместе с этим чертовым оборудованием? Твою мать, да каждый такой костюм стоит не меньше полумиллиона баксов! Это спецоборудование, и все эти чуваки точно знают, что делают. Они появились на сцене и тут же оказались главными. Они отдавали приказы Национальной гвардии, как будто мы сами их просили, и никто даже пикнуть не посмел. Они сказали, что я остаюсь, а я им: «Чушь собачья, я сажусь на вертушку». И угадай, что случилось? Я оказался здесь. Никогда не видел ни хрена подобного.
Я прошелся по крыше к противоположной стороне здания и посмотрел на маленькую полоску леса, которая отсюда выглядела как конечный продукт бразильской эпиляции воском. Вдали в небо поднимался дым, быть может, горел чей-то дом. Но я не слышал визга пожарных сирен.
ТиДжей подошел ко мне и сказал:
– Ты знаешь, когда говоришь все это во второй раз, чувствуешь себя значительно более паршиво.
– Ты посмотри, – сказал я. – Здесь нет никого. Вот, что я не могу понять. Все выглядит так, словно весь персонал – два человека. Получается, что здесь только дроны, сенсоры и прочая хрень, а?
– Ага, они пытаются уменьшить риск заражения. Им не нужны люди, вроде меня, пополняющие ряды инфицированных. И если ты спросишь меня, отвечу: эта автоматическая херобора работает просто великолепно. Ты сам видел, что случилось с парнишкой, когда он попытался забраться на ограждение.
– Ты должен записать все, что он сейчас рассказал, – вмешался женский голос за нами, – чтобы ему не пришлось делать этого опять, если на следующей неделе тебе опять взболтают мозги. – К нам неслышно подошла Хоуп.
– Я не согласен, – сказал я, – что отсюда нельзя дать деру. Я имею в виду, что это здание строили не как тюрьму, верно? Его строили как больницу. Не может быть, что они перекрыли все.
Хоуп засмеялась и ТиДжей сказал:
– Смешно видеть, как он опять проходит все пять стадий.
– Не понял.
– Всякий, кого бросили сюда, проходит пять стадий, – объяснил ТиДжей. – Сначала замешательство, верно? «Что произошло? Где я?» Потом ты переходишь на вторую стадию: злость. «Как они могли сделать такое со мной, черт побери? У меня есть права». Лады, и вот стадия три: неповиновение. «Я сбегу отсюда, я найду путь наружу». Стадия четыре: депрессия. «Почему я, черт возьми? Ааа. Я хочу домой, я хочу увидеть свою девушку». И потом ты приземляешься на пятой стадии: «Мы должны выжать из этой ситуации все, что возможно, только надо быть поумнее».
– И я, что, прошел все эти стадии, включая пятую?
– Нет, – ответила Хоуп. – Ты застрял где-то между второй и третьей.

12 часов до резни в лечебнице Фирф 

Голова Джона раскалывалась.
Он попытался перезвонить Эми, но та его проигнорировала. Болезненное ощущение началось вокруг пупка и дотянулось аж до головы. Нет сомнения, что оно, хотя бы частично, было обязано происхождением завтраку из огромного числа яиц, который он съел на рассвете, чтобы помочь желудку усвоить виски «Королевская Корона» и немного водки – коктейль он залил в свою систему ночью, – но все-таки в основном это болезненное ощущение возникло из-за того, что он, совершенно точно, оказался на одном из своих запатентованных «Ухабистых Этапов». Это были те самые кусочки жизни, когда все ниточки его гребаной удачи сплетались в ужасные узелки и каждый обвинял его во всех смертных грехах. Как будто из-за него все пошло именно так. «Нет, Эми, это не я решил устроить апокалипсис именно в ноябре».
В такие времена надо просто отсоединиться от мира и отсидеться. Именно так они с Дэйвом и делали, хотя крайне редко уходили на дно одновременно – один всегда поддерживал второго, стаскивал с дивана и гнал в «город». (Дэйв всегда делал воображаемые кавычки вокруг слова «город», когда имел в виду Неназываемый, потому что там поезд развлечений проходил только через пару баров и трейлер Манча.)
Джон осмотрелся, почти ожидая увидеть, как с пола поднимается взъерошенный Дэйв. Он бы щурился, волосы были бы спутаны, и вообще выглядел бы так, как будто только что сделал ноги от динозавра. Но, конечно, его здесь не было, и он никогда здесь не появится. Джону немедленно захотелось опять заснуть.
Погоди. Что за пол? Где он вообще, черт побери? По телефону Джон сказал Эми, что он в мотеле, но только потому, что не хотел признаваться – на самом деле он не знает, где оказался. Это чей-то подвал. Вроде бы он был в баре, забитом людьми. Может какая-то общага? Он недалеко от кампуса, это точно. Последнее, что Джон помнил, – как спускается сюда и смотрит круглосуточные передачи об апокалипсисе на шестидесятидюймовом телеке; потом кто-то приобщил его к современному чуду под названием Ирландская Автомобильная Бомба (смесь пива «Гиннес», сливочного ликера «Бейлис» и традиционного ирландского виски «Джеймсон»), и… он проснулся от шумовых пуль, которые мобильник выпустил ему в висок; часы показывали полдень. Джон оглядел пол вокруг себя – на нем вповалку спало несколько высоких черных парней. Похоже, он пьянствовал с баскетбольной командой.
Джон с трудом поднялся на ноги и провел пару минут, пытаясь найти свои кроссовки. Не найдя, решил поменять их на кроссовки одного из парней. Взял пару «Найков», стоявшую у двери, которые были ему чудовищно велики – восемнадцатый размер, не меньше.
На вид они казались новее, чем его, но ему казалось, что он сможет найти парня попозже и спросить его, не хочет ли тот поменяться обратно. Некоторые люди любят, чтобы обувь была слегка разбита в…

* * *

Джон осознал, что уже непонятно сколько времени стоит, уставившись на стену. Мозг пытался загрузиться, переводя все лишнее дерьмо в панель задач. Наконец он заставил себя встать и выйти. Эми сделает что-нибудь опрометчивое, если он не успокоит ее. Он глотнул холодного воздуха и заметил «Бронко», небрежно припаркованный на лужайке. Джон выругался, когда заметил, что какой-то придурок написал на двери спреем: «ШТУРМОВАЯ МАШИНА ЗОМБИ», но потом узнал собственный почерк.
Он сел за руль и увидел, что башня общежития маячит впереди. Всего-то пять-шесть кварталов от автобусной остановки с Эми. Великолепно. Он дал «Бронко» немного поработать на холостых оборотах, чтобы обогреватель согрел салон.

* * *

Джон легко нашел автобусную остановку, но вместо автобуса там стояли четыре черных мини-вэна без окон. Желтая лента ограждала весь тротуар и парковку за ним. Повсюду слонялись парни в черных скафандрах.
И ни следа Эми.
Джон остановился прямо посреди улицы, распахнул дверь «Бронко» и помчался к первому минивэну.
– ЭМИ! ЭЙ! – заорал он, распахнув заднюю дверь.
Никого. Он побежал ко второму. Но прежде чем успел открыть дверь, его схватили два космонавта.
– Сэр! Сэр! Вы рискуете заразиться…
– ЭЭЭМИИИ!
Мужчины оттащили Джона от фургонов и поставили на тротуар. Только теперь Джон разглядел их экипировку и чертовски испугался. Стекла на шлемах были тонированы, так что когда свет бил в них, они отливали кроваво-красным. Броня, автоматы, провода и еще всякая хрень. Как если бы они летели на Марс, сражаться.
Третий космонавт подошел к ним и спросил:
– Он что, ее родственник?
– Ага! – тут же ответил Джон. – Я, э, папа Эми Салливан.
– Сэр, знаете ли вы…
– Послушай! Я заразился! Бери меня и отпусти ее. Инфекция, я ее подцепил. Только посмотри на мои огромные нечеловеческие ступни!
– Давай посмотрим, – сказал парень своим товарищам, – сможете ли вы его идентифицировать, и пусть едет с Отто.
Во второй раз за девять дней на Джона надели сверхпрочные наручники. Его сунули в третий фургон, но Эми не было и там. Спустя двадцать минут тот тронулся, и он понял, что они с Эми будут в Неназываемом через два часа с небольшим. У него есть масса времени, чтобы разработать план.

45 минутами ранее… 

За сорок пять минут до того, как Джона увезли в минивэне…
Пока Эми сидела на скамейке автобусной остановки и ждала, когда правительство ее заберет, она заметила еще четырех человек с оружейными чехлами и армейскими ранцами, прошедших мимо. Может быть, они милиция или что-то в этом роде? Вид обычных людей, разгуливающих с оружием, пугал ее больше любых зомби. Если все рухнуло, и цивилизация скатилась на стадию, когда оружие и солдаты стали важнее еды и медицины, что ей нужно делать? Она не сильная. У нее нет могущественных друзей. У нее нет семьи. Самым близким был Дэвид, и что, если он ранен или…
– Прости, как тебя зовут?
Эми посмотрела вверх, ожидая увидеть мужика в комбинезоне и противогазе или еще в чем-то. Вместо этого перед ней стоял похожий на хипстера парень в черной куртке, бородатый и очкастый.
– Эми.
– Привет. Меня зовут Джош, и, похоже, мы продолжаем бегать друг за другом. В день «З» мы сидели в автобусе друг напротив друга. Помнишь? Потом я вернулся, и оказалось, ты живешь на этаж ниже меня.
Теперь Эми вспомнила его, но только потому что он заговорил об этом. Приятно выглядящий парень, но в кампусе есть семьсот других, похожих на него, как две капли воды. Такой же внешний вид, та же борода, те же очки.
День «З»?
– О, да. Я помню.
– В Неназываемом остался кто-то из твоих близких?
– Там мой бойфренд.
– И у меня тоже. Но не бойфренд. Я не гей. Но там мой брат, племянница и лучший друг. Три разных человека. Ты пришла на собрание?
– Нет, нет. Я кое-кого жду. – В это мгновение она сообразила, что на плече Джоша лямка не от рюкзака, но от чехла с винтовкой. – Погоди, а что, сегодня оружейная сходка? Я оставила все мои пушки дома.
– Ты должна пойти в любом случае. – Он вытащил из внутреннего кармана лист бумаги, и ей не нужно было читать его. Он узнала чудовищную букву «З» в то мгновение, когда он развернул листовку. – И приведи тех, кто приедет.
– О, я не думаю, что они захотят прийти. Сюда должно приехать ЦКЗ или что-то в этом роде, и забрать меня в карантин.
– Извини? – встревоженно спросил Джош.
– Ага, я потеряла здесь неделю, и наконец сказала себе: пошло оно все к черту. Если Дэвид там, я хочу там быть. Я сказала им, чтобы они приехали и забрали меня.
Джош нервно осмотрел улицу в обоих направлениях, потом сказал:
– Эми, послушай. Тебе нужно пойти со мной. Дай мне десять минут, и я тебе объясню, что происходит. Если после этого ты решишь, что я не прав, я приведу тебя обратно. Черт побери, да мы сами довезем тебя до блокпоста. Но у тебя нет всей информации, и я тебе точно могу сказать, что если ты поедешь с теми, кто сейчас появится, ты никогда не увидишь своего бойфренда.
Еще один нервный взгляд на улицу.
– Пошли. Я объясню тебе все, как только уйдем с тротуара.
Эми вздохнула и откинула волосы с глаз.
– Ох, большинство похищений начиналось именно так.
– Мы идем в «Пороховую бочку». Она битком набита народом. Там полно фермеров со штурмовыми винтовками и дробовиками; если кто-нибудь попытается тебя похитить, его нашпигуют свинцом. Пошли. У нас нет времени.
Он сунул руку ей под мышку.
– Вставай.
И она пошла. Они торопливо зашагали по тротуару, Джош положил руку ей на спину и заставил пригнуться, как будто по ним стреляли из автомата.

* * *

«Пороховая бочка» оказалась оружейным магазином и тиром, а не – как думала Эми – ночным гей-клубом (и это не была ехидная шутка; прошло несколько дней, прежде она вспомнила, что гей-клуб назывался «Бомбоубежище»). Магазин действительно был набит вооруженными до зубов людьми. В любой другой стране такое собрание стало бы причиной для полномасштабной военной операции.
Джош протолкнул ее через дверь, и она оказалась внутри толпы. Сам он остановился и тихо сказал двум здоровякам с дробовиками:
– Ее ищет БИЭПИ. Если они покажутся у двери, скажите им, что мы никогда ее не видели.
«Неужели он сказал Едоки?» – подумала Эми.
Джош протиснулся через толпу и провел Эми в первую комнату; она все еще несла сумочку с лекарствами и свою глупую подушку.
Он добрался до места, где белая простыня висела перед витриной с наушниками и защитными очками. Джош оперся спиной о стену и поднялся на огромный картонный ящик с тарелочками, его голова оказалась на пару футов выше толпы. Он успокоил всех и сказал:
– Всем внимание, у нас мало времени. Первым делом мне нужно кое-что уточнить – каждую нашу встречу я начинаю с этого. У некоторых из вас, тех, кого привели сюда друзья или родственники, округляются глаза при одном упоминании «зомби». Если вам не нравится это слово, можете выбрать любое, которое вам подходит. «Взвод Противодействия Зомби» – клуб, где можно подкачаться физически, научиться владеть оружием и выживать в глуши. Я считаю, что всеми этими качествами должен обладать любой человек, независимо от обстоятельств: они смогут спасти вашу жизнь в любой ситуации – от природной катастрофы до гражданских волнений. Зомби – просто способ получить удовольствие из занятий, и, конечно, мы не могли знать, что произойдет нечто такое, что произошло.
Он на мгновение замолчал, подчеркивая важность собственных слов.
– Так что, если вам не нравится слово зомби, можете мысленно заменить его на любое другое, которое вы хотите услышать. Но, учитывая цель нашей дискуссии, лично я предпочитаю использовать именно его. Инфицированные заразны, они демонстрируют животное, хищническое поведение по отношению к другим людям, они могут пережить страшные повреждения органов и тканей. Так что безотносительно к тому, что наука в конце концов скажет об этой эпидемии, опасность грозит нам прямо сейчас, и способ борьбы с ней полностью соответствует профилю «зомби». Надо просто бороться с ней.
Джош махнул парню в толпе и сказал:
– Фредо?
По-видимому, это было сигналом для Фредо включить проектор, подключенный к его ноутбуку. На простыне рядом с Джошем появилось изображение.
«Бог мой, – подумала Эми. – Да это же презентация в PowerPoint.
– Я очень быстро пробегусь по основным моментам, – снова заговорил Джош. – Здесь то, что мы знаем. Те из вас, кто уже в курсе дела, просто немного потерпите.
Появился голубой слайд с белой надписью шрифтом «Comic Sans». Что там написано? ИСТОЧНИКИ?
– Мы не знаем источник эпидемии. И, может быть, никогда не узнаем. Но я предпочитаю думать, что источник создан человеком, так как он ведет себя отлично от всего, известного науке. На самом деле я убежден, что патоген был специально произведен с целью «зомбинизировать» свои жертвы, для психологического воздействия. Люди боятся ходячих мертвецов еще с того времени, когда они были племенами охотников. Я только что прочитал об этом в одной книге. Фредо…
Следующий слайд. Линейный график, начинающийся с нуля и быстро уходящий вверх. Слева направо по оси были отложены дни с начала эпидемии.
– По оценке ОАЭЭ, уровень заражения в пределах Неназываемого – двадцать процентов в последнюю среду. Вчера он превысил пятьдесят процентов, и через сорок восемь часов будет от девяноста до ста процентов.
Вздохи из толпы.
«Это не может быть правдой, – подумала Эми, – или может? И что такое ОАЭЭ?»
Фредо показал новый слайд, на котором было написано: «ЧТО ТАКОЕ ОАЭЭ?»
– Некоторые из вас не были на наших предыдущих встречах и знают обо всей этой истории только из официальных средств массовой информации; так что позвольте мне быстро ввести вас в курс дела. В городе сформировалась группа бойцов сопротивления, собирающая припасы и разведывающая безопасные места, в которых можно спрятаться в случае ухудшения ситуации. Они называют себя «Отряд Альфа Эпицентра Эпидемии».
Он ткнул пальцем в последний слайд, на котором было написано: «ЧТО ДЕЛАЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО?»
– Последний пункт, на котором я хочу заострить ваше внимание, и я специально оставил его напоследок, потому что вам необходимо помнить о нем, когда будете смотреть телевизор сегодня вечером. Анонимный источник в правительстве слил серию электронных писем, которыми обменялись Центр по контролю заболеваний и оперативная группа «Быстрое Искоренение Экзотических Патогенов тире Исследование». В них кратко обрисовано то, что они называют «Операция Леппард». Вот что мы узнали из этих писем: на основе вскрытия инфицированных трупов, БИЭПИ определило, что через сорок восемь часов после заражения физиологические изменения, вызванные инфекцией, становятся радикальными и… необратимыми.
Еще одна пауза: «запомните это».
– Даже если убить причину изменения – бактерию, вирус, паразита, кем бы он ни был, – вся нервная система человека полностью мутирует. И для зараженных ничего сделать нельзя. Отсюда можно сделать логичный вывод, что людей помещают в карантин вовсе не для того, чтобы изолировать и вылечить. Их заперли там и сконцентрировали в одном месте – чтобы их можно было уничтожить одним ударом. Как ампутируют инфицированную конечность.
Он и это дал запомнить.
– И сейчас наша главная цель – сделать все возможное, чтобы помочь властям этого добиться.
Люди в комнате принялись шумно аплодировать.

8 часов до резни в лечебнице Фирф 

Джона сунули в самую унылую комнату, в которой он когда-либо бывал – и в Неназываемом это действительно говорило о многом. Спортзал древней лечебницы Фирф; само здание – старое, заброшенное и наверняка посещаемое призраками – пустовало с того времени, когда еще отец Джона был в пеленках. Внутри лечебница оказалась даже более гнилой и заплесневелой засранной дырой, чем снаружи. Длинные доски от времени покоробило и повело, пол пошел волнами, которые, если выкрасить синим, выглядели бы как океанская зыбь.
Джон не увидел Эми, но он бы не заметил ее, даже если бы она точно была здесь – ширмы делили спортзал на дюжины маленьких комнатушек, в каждой из которых стояла койка. Команды парней в жутких скафандрах Дарта Вейдера катали тележки из одной «комнаты» в другую, забирая кровь для анализов. Джон хотел бы знать, что в точности они проверяют. Он спросил себя, какой у него уровень алкоголя в крови.
Руки Джона были все еще связаны за спиной. Ему зачитали несколько стандартных вопросов по списку («У вас бывают галлюцинации? Необъяснимые побуждения или перепады настроения? Не чувствуете ли вы необычных язв или болячек в области рта?»), но потом, после опроса, космонавты еще дважды приходили к нему, спрашивали как его зовут, знает ли он Дэйва и Эми, и все такое. В конце концов они задали вопрос, знает ли он, где находится Эми, и Джон почувствовал такое облегчение, как будто ему на голову вылили чан с «Гейторадом».
Она не у них.
В четвертый раз они привели с собой белый скафандр, в котором находился улыбающийся седой парень, и Джон его мгновенно возненавидел.
– Привет, Джон. Я – доктор Боб Теннет. Как мы себя чувствуем?
– Вроде бы я вас знаю…
– Не думаю, что мы имели удовольствие встречаться, но я знаю вашего друга, Дэвида.
– Точняк, вы его арбалетный психиатр.
Теннет взял офисный стул на колесиках и подтащил к себе. Он развернул его так, чтобы положить руки на спинку в непринужденной и дружелюбной манере; в его огромном и мешковатом защитном костюме это выглядело абсурдно. Потом он вытащил устройство с рядом зажимов, с концов которых свисали тонкие провода.
– Вашу левую руку, пожалуйста.
Теннет подключил зажимы к пальцам Джона. Другие концы проводов шли к ящику с маленьким экраном. Теннет нажал несколько клавиш. Маникюр собрался делать, что ли?
– А теперь, пожалуйста, ответьте честно на некоторые вопросы, даже если они покажутся вам странными. Ваша реакция позволит нам более точно оценить ваше состояние.
– Валяйте, – сказал Джон. – Погодите, вы сказали, что «знаете» Дэвида, в настоящем времени. Значит, Дэвид еще… поблизости?
– В настоящее время мы исследуем этот вопрос. Как вы можете себе представить, Джон, мы работаем изо всех сил, чтобы признать здоровыми тех людей, которые не нуждаются в нашей помощи, и посвятить как можно больше времени и внимания тем, кому мы можем помочь.
– А что вы имеете в виду под помощью? Бросаете их в чертов тюремный лагерь, который устроили за соседней дверью?
– Вы считаете, что мы действуем неэтично.
– Это чо… какая-та шутка? Вы же не можете мне сказать, будто правительство знает о том, что здесь происходит. У нас есть… права и всякая такая хрень.
– Почему вы это говорите?
– Почему я сказал, что есть такая штука, как «права человека»? Погодите, что всё это значит? Кто вы такой?
– Надеюсь, вы сами понимаете иронию вашего вопроса. Моя главная задача: узнать кто – или что – вы такое. Вы и остальные пациенты в этом заведении.
– У нас в любом случае есть права.
– Права человека?
– Да.
– Но вы можете оказаться не человеком.
– Боже! Поглядите на меня. Вы хорошо знаете, черт побери, что со мной все в порядке. Я сижу здесь и разговариваю с вами. На английском.
– Есть отдельные виды плотоядных черепах, чей язык эволюционировал и выглядит в точности как черви, которых едят местные рыбы. Рыба вплывает в рот, гонясь за «червем», и тут же ее голову отгрызают мощные челюсти. Если, скажем, гипотетический хищник научится подражать человеческой речи и манерам, стараясь стать более эффективным, его едва ли можно будет считать человеком или гарантировать ему права, предоставляемые нашей конституцией или любой распространенной системой морали.
– Охренеть. Тогда получается, что весь мир сошел с ума, верно? Вы можете бросить любого в концлагерь и заявить, что проверите его позже? Именно это происходит, а?
– О, ваш друг назвал карантин тюрьмой, но вы пошли дальше: «концлагерь»! У вашего поколения, похоже, есть склонность к гиперболам, когда дело доходит до описания ваших собственных трудностей.
– Погодите, так вы разговаривали с Дэвидом? Он жив?
Теннет оторвался от своего планшета и сказал:
– Давайте исследуем это вместе. Хорошая стартовая точка для нас. Если Дэвид здесь и он инфицирован, можно ли сказать, что он еще Дэвид?
– Что?
– Допустим, что его личность не изменилась, но паразит захватил его голову и заставил измениться его лицо, которое превратилось в лицо пиявки с кругами крошечных зубов – для того, чтобы пить человеческую кровь. Будете ли вы считать его своим старым другом?
– Вы говорите, что он инфицирован или просто издеваетесь надо мной?
Теннет не ответил. Вместо этого он изучил экран устройства, прицепленного к пальцам Джона, и сделал несколько заметок в блокноте.
– Хорошо. Теперь допустим, что произошло нечто обратное. Он выглядит, говорит и действует как Дэвид, но на самом деле является инопланетным хищником. Как бы вы себя почувствовали? Пожалуйста, отвечайте.
– Вы серьезно?
– Пожалуйста, у нас очень много пациентов.
– Я бы себя почувствовал плохо.
Теннет кивнул и отметил что-то на планшете.
– Теперь представим себе, что он не инфицирован, но его послали в карантин вместе с людьми, зараженными инфекцией, которая растворяет часть их мозга, ответственную за моральные решения. И еще давайте скажем, что они одолели Дэвида, связали его, испражнились ему в рот, запечатали рот изолентой вместе с фекалиями, и оставили корчиться и медленно глотать кал всю неделю. Как бы вы себя почувствовали?
– Кто ты такой?
Отметка на экране. Заметка в блокноте.
– Почти закончили. Теперь, если бы вам пришлось выбирать из двух возможностей: либо Эми Салливан будут насиловать двадцать семь инфицированных мужчин в течение десяти дней, либо пищеварительный тракт Дэвида будет хирургически реструктурирован таким образом, что его большая кишка будет вести прямо в рот. Какую бы возможность вы выбрали? Пожалуйста, приведите основание для вашего ответа.
– Да ты конченый псих.
Теннет взглянул на свой блокнот и сказал:
– Если бы вам надо было выбрать – причем вы не видите будущее, и у вас нет никакой информации о том, что происходит, – с кем бы вы хотели подраться, с Враномозгом или Гонадулусом?
– Это же не правительственная операция, да?
– Если это не так, скажите мне, как вы себя чувствуете.
– Так это ты стоишь за всем. Твои люди выпустили эту штуку в доме Дэвида. Ты привел все это в движение. Как тебя зовут на самом деле?
Теннет небрежно поглядел на другую страницу своего планшета и сказал:
– Все в порядке, Джон, мне кажется, что мы в хорошей форме. И вот что мы сделаем. Мы будем наблюдать за вами всю ночь – стандартная процедура, не считайте это чем-то особым, – а завтра утром мы повторим, а потом сверим результаты. А пока я бы хотел, чтобы вы поразмышляли о следующем: если бы прямо сейчас в вас сидел паразит, как бы вы о нем узнали?
Джон не ответил. Теннет встал, снял зажимы с пальцев Джона и сказал на прощание:
– Теперь вы знаете, что ваша нижняя челюсть имеет вес, и требуются усилия, чтобы держать ее поднятой. Доброго вечера.

7 часов до резни в лечебнице Фирф 

Эми находилась в штаб-квартире «Взвода Противодействия Зомби», то есть в старом трейлере, унаследованном Джошем от родителей. Эти родители, подозревала Эми, были весьма богатыми. Около одной из стен стояла стойка с пятью винтовками, которые Эми видела только в боевиках или видеоиграх. Джош настоял на том, чтобы показать ей их все, а также коробку с пулями и патронами для дробовика. Она кивала и старалась казаться заинтересованной, но понятия не имела, на что смотрит. Винтовки выглядели так, как будто сшибут ее с ног при одной попытке выстрелить из них. Джош утверждал, что здесь не тот случай и что он может показать, как стрелять из них, если, конечно, она захочет. Он спросил ее, хочет ли она есть и пить, или, ну, что-нибудь еще, поскольку он здесь только для нее. Массаж, проверка грудей, все, что хочешь.
Эми никак не могла дозвониться до Джона, но, с другой стороны, она этого ожидала и, если честно, ненавидела эту его черту. Джош сел за свой ноутбук и показал ей карту Неназываемого, на котором были отмечены места, где видели зомби. В одном углу была большая красная клякса, и Эми спросила себя, действительно ли там так много зомби или только один, но бросающийся в глаза.
– Э… вот эта больница, она огорожена и используется как карантин. Они превратили ее в тюрьму строгого режима, но дела пошли так плохо, что люди из ЦКЗ сбежали оттуда. Сейчас это что-то вроде свалки. Когда кто-то становится инфицированным, его переводят туда, за ограждение. Так что там все инфицированы, сто процентов, и если ты все-таки хочешь, чтобы они сунули тебя туда, ну, как долго ты протянешь?
– Но они же не знают, кто инфицирован, а кто нет?
– Да, верно.
– Так что любой человек, даже твой сосед, может позвонить им и сказать, что он подозревает тебя. И тебя тут же бросят в этот лагерь или еще куда-нибудь. А там сотни инфицированных людей, которые превратились в монстров, и еще всякая дрянь.
– Да, именно это нам и рассказывали.
– Черт, да это самое худшее, что я когда-нибудь слышала.
– Именно это я и говорил на собрании. Допустим, ты правительство, и твоя работа – не допустить распространения заразы. Как только ты закончишь чистить город и соберешь всех, кто может быть инфицирован, в это большое красное пятно, причем ты точно знаешь, что их невозможно вылечить, что ты будешь делать с этим красным пятном? Я думаю, что одна МВБ выполнит задачу. Вакуумная бомба подогреет до четырех тысяч градусов все в пределах квадратной мили.
– Держу пари, что у автора этого плана очень странные отношения со своей мамой.
– Что?
– Мы знаем, когда они собираются привести в исполнение этот план?
– Нет, к сожалению.
– Я проверила список на их веб-сайте, Дэвида там нет. Как ты думаешь, что это означает?
– По-моему, это означает, что информировать людей для них сейчас не самое главное. Посмотри на это.
Эми перегнулась через плечо Джоша и увидела черно-белое видео, которое он проигрывал. Оно не было похоже ни на какое другое. Какие-то темные квадраты и крошечные точки. В центре белые перекрестья, по углам бегут цифры.
– Аэровидеосъемка. Ее слил военный летчик, по-моему, из подствольной камеры. Вот эта большая кучка темных прямоугольников – больница. Если уменьшить масштаб, то мы увидим в верхнем левом углу штаб-квартиру БИЭПИ, но сейчас она за рамкой. Видишь вот это? Это вроде как ограждение и всякое такое вокруг края карантина. Через секунду он увеличит изображение, чтобы можно будет рассмотреть двор.
Изображение мигнуло – пилот увеличил масштаб. Стало намного яснее, и Эми смогла разглядеть, что точки – это люди, а предметы за изгородью – палатки и грузовики.
Пилот увеличил изображение еще раз. Теперь она смогла рассмотреть людей в деталях, отличить стоящих от сидящих и даже увидеть, когда кто-нибудь из них поднимал руку, чтобы поесть или закурить.
– Погоди, – сказала она. – Это, что, снято внутри ограждения? Это и есть инфицированные зомби-монстры? Да они просто стоят и выглядят как люди.
– Нет. Видишь вот это пятно? Белое место в середине? Это тепло. Огонь. Видишь все эти вещи, которые торчат из него в разные стороны? Посмотри внимательнее. Это тела. Скелеты тех неинфицированных жертв, которых они убили. Похоже, они сжигают их в ходе какого-то примитивного ритуала…
– ДЭВИД! Взгляни!
– Что?
– Это Дэвид. Я вижу его!
– Э… ты уверена? При таком разрешении я не могу даже сказать, кто из них женщина и кто…
– Бог мой, да он прямо здесь. О, бог мой. Я должна рассказать Джону.
Джош все еще протестовал, но Эми могла читать язык тела Дэвида с любого расстояния. Он стоял, уставясь на ограждение и сложив руки, и он был по-настоящему зол.
– Мы должны вытащить его оттуда, – сказала она. – Сегодня ночью. Или завтра утром. Как скоро мы можем оказаться там?
– Эми… даже если мы захотим рискнуть и попытаемся взломать карантин… Хочешь, я покажу тебе все военные машины, окружающие ограду? Плюс какой-то летающий аппарат, с которого все это снималось. Ты же слышала, как я говорил о подствольной камере, верно?
– Тогда я пойду сама. Именно это я пыталась сделать – заставить их отвести меня в это место. Именно это я и делала, но ты остановил меня, и сейчас я здесь, Дэвид – там, и они собираются подогреть его до четырех тысяч градусов.
– Эми… если это действительно он, то он там вместе с этими… существами, и, может быть, он больше не он. На самом деле я почти уверен, что это не он.
– Ага. Когда мы сможем туда добраться?

6 часов до резни в лечебнице Фирф 

ТиДжей заявил, что сейчас около девяти вечера – дескать, он может определить это по луне. Звучало как полная чушь, но я полагал, что он не сильно ошибся. Они с Хоуп сидели в моей комнате, Хоуп подогревала полный воды кофейник на походной горелке «Стерно».
– В последней партии съестного есть коробки с макаронами и сыром, – сказала Хоуп, – но у нас не хватит тепла, чтобы долго кипятить воду. Ты знаешь, я никогда не задумывалась, сколько энергии надо, чтобы так долго кипятить воду. Я хочу сказать, что учила в школе физику и понимаю, почему костры тушат водой. Но когда ты дома, то даже не думаешь о таких вещах. Ты моешься в душе горячей водой или льешь ее в раковину, когда чистишь зубы, и не понимаешь, что где-то тратятся несколько футов угля, чтобы произвести электричество, которое подогревает воду. Мы ну оооочень расточительны.
– Черт побери, Хоуп, почему ты все время говоришь о горячем душе? – спросил ТиДжей. – Сегодня вечером ты прям пытаешь меня, психологически. Ну, не знаю, чем я тебя обидел.
Она опустила в воду палец:
– Порядок, у нас два блюда лапши с совершенно одинаковым вкусом.
Вскоре после этого, когда мы расселись по кругу и ели лапшу из кофейных чашек, слушая приглушенные разговоры из вестибюля, все опять показалось нормальным. Мы могли бы быть в каком-нибудь туристическом лагере. Я почувствовал странное спокойствие и сообразил, что освободился от ответственности. Никто не ждет, что завтра я выйду на работу. Никто не пытается мне позвонить. Мне не надо проверять электронную почту. Любители привидений не преследуют меня на Фейсбуке. Наша ответственность уменьшилась до чистой биологии: жажда, голод, холод. Внезапно я понял, почему так часто случается, что заключенные, долго просидевшие в тюрьме, не в состоянии жить за тюремными стенами. Вы почти всегда действуете на уровне, к которому привык человеческий мозг.
– Что за хрень с цветами? – спросил я у ТиДжея. – Красный и зеленый? Как мы оказались разбиты на команды?
– Н-да, хороший вопрос. Никто не знает. Каждый проходит через обеззараживание, и когда ты выходишь из химического душа, тебе дают комбинезон. Половине красный, половине зеленый. Нам ничего не сказали об этом и не разбили на группы. «Надень на себя это дерьмо», вот и все. Но не надо обращаться к доктору Хаусу, чтобы понять – у красных паук внутри бывает чаще. Карлос был красным и Сэл. Дэнни, Маркус и этот жирный мусульманин. Не сто процентов, не без погрешности, но все-таки. Красный означает «высокая степень риска», как обычно. Все так и думали, пока кто-то не сказал об этом вслух. Цвета сами по себе разделяют. Так их обычно и используют.
– Пушка есть только у Оуэна?
– Ага. Пока кто-нибудь не найдет еще одну. Фактически Оуэн назначил себя президентом карантина, когда ему удалось отыскать пистолет, который забыли во время этой заварухи. Именно так происходит уйма событий в истории человечества.
Мы заложили разбитое окно, но все равно слышали треск костра во дворе.
– Вестибюль и часть двора за ним, включая террасу, – общая территория, – продолжил Ти-Джей. – Второй этаж больницы все еще функционирует как больница. Там остались док и две медсестры; они лечат больных. Ну, обычных больных, ты понимаешь. Люди продолжают резаться разбитым стеклом, примерно дюжина подхватила всякое дерьмо, которое носится в воздухе. Кстати, ты говорил с доком? С того времени, как вернулся?
– Нет. Завтра. – У меня зуб на врачей, и по очень хорошей причине.
– Третий и четвертый этажи – территория красных, – продолжил ТиДжей. – Мы на пятом и выше, это зеленые этажи. Мы, красные и зеленые, не стреляем друг в друга, когда видимся, но, как ты видишь, напряжение есть. И, как ты можешь видеть, та из сторон, которая имеет пушку, занимает нижние этажи.
– Почему?
– Лифты не работают, – вмешалась Хоуп. – И никто не хочет топать вверх и вниз по миллиону ступенек, чтобы дойти до комнаты. Все предпочитают кучковаться поближе к низу. Оуэн заявил, что его люди берут хорошие этажи.
– Почему меня опять забрали в лечебницу? – спросил я.
ТиДжей пожал плечами:
– Как будто они нам скажут. Громкоговоритель ожил и сказал, что ты должен спуститься к воротам. Грузовик тебя увез. В пятницу утром. А теперь ты вернулся.
– Сколько мы еще протянем? Прежде чем кончится еда и все остальное?
– Они сбросили нам припасы, – объяснил ТиДжей. – Грузовик выгрузил ящики со всем, что нужно. Мне кажется, они сделают это еще раз.
– Ага, но я бы сказал… давай предположим, гипотетически, что они не смогут создать работающий тест для выявления инфекции. Тогда они продолжат скидывать подозреваемых в карантин… и? Мы, что, будем здесь еще десять лет? Что-то нужно делать, верно?
– И что бы ты сделал? – спросил ТиДжей, глядя в свою кружку.
– Сбросил бы на карантин атомную бомбу. Написал бы письмо с извинениями выжившим членам семей. Послал бы им купоны в какой-нибудь стейк-хаус, в качестве компенсации. И вся страна вздохнула бы с облегчением.
Он пожал плечами:
– Такой слух пошел через пару минут после начала эпидемии. Лично я слышал это дерьмо повсюду. Черт побери, у людей слишком плохое мнение о военных. Насмотрелись фильмов о зомби. Совершенно невозможно, чтобы армейским такое сошло с рук в реальном мире.
– А что, если они заметут следы? – спросила Хоуп. – Сделают так, чтобы это выглядело как что-нибудь другое.
– Вроде поддельного взрыва на газопроводе? – сказал я.
– Нет, им вполне достаточно отравить нашу жратву. А потом сказать, что нас убила инфекция.
В комнате воцарилось тяжелое молчание.
– Вы оба считаете себя циниками, – сказал ТиДжей, – но вы не такие. Правда в том, что если они хотят нас прикончить, им вообще ничего не надо делать. Положение, в котором мы очутились, копы называют самоочищающейся печкой. Допустим, по соседству есть две банды, и полицейские оставляют их друг на друга. Приходят через пять лет, и все тихо, само по себе. Просто потому что бандиты перестреляли друг друга. И здесь так же – вместо того, чтобы организоваться и подумать о том, как работать вместе, мы все стали параноиками, как Оуэн.
Он встал.
– Еще рано, но я собираюсь поспать. Телевизора нет, и слишком темно, чтобы читать. Что еще я могу сделать?
– Ага, – заметила Хоуп. – Ночи – самое худшее. Я еще могу примириться с днем, пока никто не умирает. Но ночи длятся бесконечно.
– Согласен, – сказал ТиДжей. – И тем не менее ночи все равно приходят. Как будто вращению Земли до фени, что мы думаем.

* * *

Хоуп, блин, чудовищно преуменьшила, когда сказала, что ночи – самое худшее. Когда ТиДжей ушел, я осознал, насколько измотан, но, только после того как лег в кровать, стало вопиюще ясно, что у нас нет ни света, ни тепла, и вообще мы живем, как в каком-нибудь гребаном Гулаге третьего мира. Вроде бы ТиДжей сказал, какой сегодня день. Воскресенье? Значит, остальная страна, скорее всего, смотрит «Воскресный ночной футбол». Или нет? А может быть, у них, как у нас. По всей Америке люди притаились во тьме и ждут.
ТиДжей с Хоуп оставили на ночь комнату мне, так что я решил, что она моя. Я завернулся во все одеяла, какие нашел. Знал в точности, где их искать, как знал, где найти кусок стружечной плиты, который мы использовали, чтобы заткнуть разбитое окно. Мои конкретные воспоминания так и не вернулись, но многие действия, которые я делал автоматически, оказались намертво впечатаны в память. И внезапно я вспомнил, что сам разбил окно, выбросив из него маленький телевизор. Но никак не мог вспомнить почему.
Я вздрогнул и потуже завернулся в одеяла.
У нас было множество аварийных керосиновых нагревателей, оставшихся в кладовой, но не слишком много керосина. Здесь, на пятом этаже, их было только два; их зажигали на несколько часов в холле, чтобы изгнать холод из воздуха, и только. Люди ставили на них миски с водой, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом. Некоторые спали в холле, поближе к обогревателям, но пары керосина ужасно воняли, причем вонь приникала в мозг и вызывала головную боль. На что ТиДжей резонно заметил, что это, в конце концов, топливо для реактивных двигателей.
Я опять вздрогнул. Никак не согреться. Или причина дрожи в другом? Чертовски тихо. Никакого телевизора. Никаких тикающих часов. Никакого мягкого дуновения тепла из вентиляции. И даже успокаивающего гудения бесчисленного числа электронных устройств, которых ты не замечаешь, пока они не исчезают.
Кто-то в вестибюле кашлянул. Вдалеке залаяла собака.
Я дрожал и не мог перестать.
Вспомнил, что как-то раз, по пьяни, поспорил с одним парнем об американских тюрьмах. Он мне сказал о несправедливости системы, а я ему ответил, что смешно тратить по сорок кусков в год на одного зэка, по сути на содержание суперчистых отелей с компьютерными залами, те-леками и бильярдными столами, вот только живут там насильники и наркодилеры. Но только сейчас я понял, о чем он вообще говорил. Знание того, что не можешь уйти, – это как кривой нож у тебя в кишках. Я мог думать только о том, что если взобраться на забор, колючая проволока разрежет ладони вплоть до сухожилий. Ее туда поставило мое собственное правительство, для моих же ладоней. И эти сотни злобных лезвий висят всего в пятнадцати футах над оставшимися в траве кровавыми пятнами и мозгами того последнего пацана, который попытался вскарабкаться на ограждение. Но даже заключенные знают, что их срок когда-нибудь закончится, они могут ставить галочки напротив дней календаря, чувствуя, что движутся к свободе. А здесь? Они могут держать нас здесь бесконечно. Или отравить еду, как сказала Хоуп. Или уморить голодом. Или разрешить операторам дронов попрактиковаться в стрельбе по мишеням. Или пустить во двор нервно-паралитический газ.
Я дрожал.
Я никак не мог перестать. Лег на бок и прижал колени к груди, пытаясь взять себя в руки. Эми, где она сейчас? Смогла ли вырваться из города? И как, ко всем чертям, она смогла, если они перекрыли все входы и выходы?
Я решил, что буду лежать, дрожать и глядеть на стену, пока солнце не взойдет. И сон даже не маячил на горизонте. Но когда, немного позже, я услышал в комнате шаги, то осознал, что отключился.
Я не пошевелился. Только открыл глаза и увидел все ту же стену. Не услышав ничего, решил, что мне это приснилось. Мои глаза закрылись…
И кровать сдвинулась. Тяжесть. Кто-то осторожно на мне устроился.
Хоуп?
Раньше она вела себя по-дружески, но мы были… друзьями? Черт, неужели это возможно? Никогда бы не подумал, что изменю Эми, но… здесь, один, в этой замерзшей комнате? Отказаться ли от теплой девушки, гладкой кожи и возможности сделать что-то, что заставит меня забыть обо всем этом дерьме? Я сознался, что мысль не кажется мне такой уж отвратительной. Замерзший, я лежал на боку, не зная, что делать. Подумал о том, чтобы повернуться на спину и поискать бедро или ляжку. Осторожно, ну, ты понимаешь. Просто, чтобы понять, кто это. Я спросил себя, найду ли голое тело. И при этой мысли все части моей нервной системы вернулись к жизни. Я медленно протянул руку. Сердце колотилось, как ненормальное.
«Смотри, ты перевернешься, и это будет Ти-Джей в крошечных трусиках танга, сделанных из леопардовой кожи».
Я перевернулся и одновременно протянул руку.
И схватил пригоршню рыжей шерсти.

Молли 

Замечание: не спрашивай автора, как были получены детали о последующей веренице событий. Объяснение оставит тебя в еще большем смущении и неудовлетворении, чем любая теория, которую тебе подскажет твое воображение. 

* * *

Опытные владельцы домашних животных знают, что если твой любимец пропал, самое главное – не паниковать. В подавляющем большинстве случаев животное само возвращается домой.
Молли это знала, а потому не волновалась, что ее человек-самец впервые исчез на целых девять дней. К тому же, куда бы она ни пошла, все носились как оглашенные, и ей нужно было решать, что же с этим делать.
В тот день все люди кричали друг на друга, бегали и падали. Было трудно найти тихое местечко, чтобы хотя бы выспаться, но в конце концов она обнаружила темную щель между двумя домами и свернулась в тени одного из тех огромных зеленых ящиков, которыми люди пользуются тогда, когда у них слишком много еды. В этом ящике чувствовалась великолепно пахнувшая курица, приготовленная дней пять назад, но трудно выбраться из ящика, если ты в нем оказалась, а Молли еще не проголодалась. Она только что съела остаток выброшенного мяса, который ее мужчина забыл дать ей прошлой ночью.
Язык, на котором общались собаки – опиравшийся, по большей части, на различавший малейшие оттенки нюх и на хорошо развитое, хотя и осмотрительное, чувство сопереживания ко всем живым существам, – невозможно в точности перевести на английский. Так что самым близким переводом имени, которое Молли дала своему человеку, и которого другие люди называли Дэвид, был «Мясозапах». Его дыхание всегда пахло мясом – всегда, словно он его ел совсем недавно, в независимости от того, когда вы встретились. Любой собаке такое имя говорило о внушающем благоговение достижении. Молли гордилась способностью Мясозапаха всегда иметь доступ к такому богатству. Она знала, что хорошо обучила его.
Но она знала и то, что Мясозапах постоянно пребывал в замешательстве. Он не мог о себе позаботиться, поэтому полностью полагался на нее. Так что Молли приходилось каждую ночь стеречь дом, держа на расстоянии хищников и плохих людей. Иногда она разрешала ему приласкать себя, чувствуя, что его нервное напряжение и тревога тают, когда он так делает. Она подбирала с пола еду, которую он ронял на пол, и вылавливала съестное из того, что он случайного бросал в большие непрочные мешки, которые выставлял во двор (где их мог взять каждый!). Молли была уверена, что без нее Мясозапах не протянет и двух дней.
Вечером того дня, того самого дня, когда все пошло кувырком, Молли проснулась после наступления темноты, потому что твердая земля под ней замерзла. И начался слабый дождь. Она отправилась обратно домой, но на это ушло много времени. Ей все время приходилось останавливаться и исследовать запахи. Присутствовал запах, который жалил ее нос повсюду, куда бы она ни шла, – повсюду горели вещи, и она знала, что не может быть хороших новостей, когда люди так разозлились. Когда огонь хватает вещи, это редко успокаивает людей. Она остановилась и понюхала пятно свежей крови, рядом с которым, под дождем, лежал только что умерший человек. Она прошла еще немного и нашла другого, принюхалась и обнаружила, что некоторые из его внутренностей вывалились на землю.
Она подошла ближе к дому, и там лежало на земле много расчлененных людей, а некоторые из них обгорели. Один был очень маленьким. Но Мясозапаха среди них не было, его она бы узнала издалека. И здесь стоял запах дыма. Огня не было, впрочем он погас совсем недавно. Везде висел дым, было холодно и мокро. Она вошла в дом, потому что дверь была открыта, и пошла прямо к мискам с едой и водой.
Все было неправильно. Все вещи перекосились и почернели. В миске для воды была вода, но дождевая, и она пахла дымом. Миска для еды вообще оказалась пустой. Вот тогда она и поняла, что Мясозапах попал в беду – он бы никогда не забыл, что пришло время поесть. И если он забыл накормить Молли, кто знает, как давно сам ел в последний раз.
И вот тогда Молли заметила, что дождь все еще лил на нее, когда она стояла над мисками. Это было неправильно. И ветер залетал внутрь. А где же тепло, свет и бесконечные запахи еды? Она подошла к своей кровати, но и там было мокро, холодно и странно плоско. Она никак не могла удобно устроиться – она ненавидела спать под дождем – поэтому обежала весь дом, пока не нашла узкую нишу под полом, куда иногда забиралась, когда не хотела, чтобы ей мешали. Там было уютно, сухо и защищено от ветра. Она свернулась клубочком на земле и задремала, решив, что если Мясозапах вскоре вернется, она разрешит и ему поспать здесь.

* * *

Свет сочился через вход в ее спальню, и Молли инстинктивно сдвинулась туда, где темнее. Но потом она осознала, что Мясозапаха все еще нет дома; вероятно, он, напуганный и голодный, где-то ждет, когда Молли придет и заберет его.
Молли отправилась на охоту. След Мясозапаха должен начинаться в месте, где она видела его в последний раз – маленьком здании, где он всегда покупал булочки с пряным мясом. Она весело бежала по улице под лучами утреннего солнца. И очень разочаровалась, увидев, что люди совершенно не успокоились после ночного сна, – было много людей в одинаковой нелепой одежде, головы которых закрывали большие накидки; эти люди кричали на других, носивших самую разную одежду, – быть может, говорили им, что надо надеть такую же, как у них. Потом раздался ужасный хлопок, и Молли вздрогнула. В нормальном мире таких громких звуков не бывает; только люди умеют так делать. Один из разнообразно одетых людей упал и больше не встал.
Молли отбежала от кричащих людей, потом повернулась и в последний раз взглянула на них. И тут заметила что-то интересное и посмотрела внимательнее.
На самом деле один из людей среди разнообразно одетой толпы не был человеком. Он выглядел, как человек, но был чем-то другим, хотя и делал вид, что он – такой, как все. Как и один из одинаково одетых людей, и ей показалось, что остальные одинаково одетые люди этого не понимают. Феномен не был новым для Молли, но она всегда обращала на него внимание, потому что, кажется, это доставляло много беспокойства Мясозапаху и его друзьям.
Молли торопливо побежала по улице и наконец добралась до крошечного здания с пикантным мясом. На этот раз там не было никого, но место источало запахи. И не только того экзотического мяса, большие груды которого здесь готовили, но и людей. Молли, нюхая землю, описала полный круг по твердой холодной поверхности вокруг здания. Она уловила аромат Мясозапаха, злого человека, который пытался повредить Мясозапаху, и Джона.
Вслед за запахами она вошла в узкую дверь, стоявшую открытой. Потом запах привел ее в маленькую комнатку, заполненную вещами, которые не были пищей. Она нюхала и нюхала, и наконец узнала долгую и драматическую историю опоссума, умершего неподалеку несколько дней назад. Кто-то наступил на соки, вылившиеся из его тела, и этот кто-то заходил в эту комнату. Потом здесь спал кот, еще и дня не прошло.
Молли так увлеклась драмой, которую рассказывал пол крошечной комнатки, что даже не заметила, как солнце село. Повернувшись, она вышла наружу и только тогда осознала, что больше не находится около маленького здания. Она глядела на плоскую поверхность мостовой, взрывавшуюся свежими запахами. Кровь. Пот. Дым. Ужас.
Молли нюхала и нюхала, вбирая все в себя, и нос проигрывал ей историю, как одни испуганные люди убивали других испуганных людей.
Вот.
Здесь был Мясозапах. След вел туда, где собиралось множество одинаково одетых людей. Но среди них не было Мясозапаха. Зато был забор, который тянулся в обе стороны так далеко, как могла видеть Молли. Она чувствовала, что Мясо-запах на другой стороне, и ей надо было только пробраться внутрь. Это не должно стать серьезной проблемой. А пока она нашла теплое местечко, свернулась клубочком и уснула.

* * *

Но ей потребовалась целая неделя, чтобы пробраться внутрь. За ней охотились одинаково одетые люди, другие собаки, и она даже не могла вспомнить, сколько раз ее едва не задавили машины. Но она справилась и оказалась в большом здании, полном ужасных запахов, – слой за слоем лежали воспоминания о древних болезнях и медленной смерти. Но она свернулась рядом с Мясозапахом, на них не лил дождь, и все стало так, как и должно быть. Она уснула глубоким сном внутри этого огромного здания, полного беспокойными и усталыми людьми, многие из которых, как она заметила, на самом деле людьми не были.

4 часа до резни в лечебнице Фирф 

Джон потерял счет следовавшим друг за другом дням, когда он просыпался, не зная, где находится. Это место было заполнено людьми, эхом, скрипучими половицами и плесенью. Кто-то закричал на него, чтобы разбудить. Он сел на койке и увидел парня в ужасном скафандре Дарта Вей-дера; парень держал в руках автомат. «О, точно, – подумал Джон. – Опять эта хрень».
Два космонавта подскочили к нему, сдернули с койки, грубо выволокли из спортзала и притащили в старую душевую, покрытую древними выщербленными плитками, скрепленными плесенью. Джон уже ожидал увидеть голых мужиков в черных космошлемах, хлопающих полотенцами друг друга. Вместо этого он обнаружил, что оказался в одиночестве в этой давно просохшей душевой, набитой ящиками с резиновыми перчатками, шприцами, мешками для мусора и вообще всякой всячиной. И он оставался в одиночестве минут десять, пока к нему не присоединился…
– Детектив Фальконер! Почему ты не в скафандре?
Фальконер был одет в обычную уличную одежду – джинсы, черная водолазка и пустая кобура под мышкой. Ковбойские сапоги. Небольшая щетина. Джон задумался, может ли этот парень в принципе пройти от одного конца улицы до другого и не упасть под весом повисших на нем шлюх?
– Скафандр не поможет, верно? – сказал Фальконер.
– Может купить несколько секунд. Где Эми?
– Кто?
– Подружка Дэйва. Рыжая. Только одна кисть. Они ее схватили. Нас обоих. Но мне кажется, что она убежала, и, похоже, они не знают, где она. Я не знаю, в городе она или…
– Не видел ее.
– А Дэйва?
– Я могу спросить, но они все равно не скажут.
– Потому что ты не работаешь на ЦКЗ.
– Неужели весь этот бардак выглядит для тебя как ЦКЗ? Ты видел, что носят эти ребята? Чем они обвешаны? Нет, это не ЦКЗ, и я не один из них. Они подозревают, что я инфицирован, как и ты. Я сам сдался. Упросил их дать мне возможность поговорить с тобой, потому что ты можешь знать важную информацию; но когда с нами закончат, то сунут обоих в больницу, за ограждение. И оттуда, похоже, никто не возвращается.
– Ты сдался? Отличный план, детектив.
– На самом деле я пытаюсь держать себя в руках. Неужели ты не понимаешь? Все это случилось из-за вас, засранцев.
– Черт побери, заткни пасть. Не думаю, что Дэвид спасся. Ты знаешь что? Я совершенно уверен, что ему вышибли мозги, когда все пошло наперекосяк. Или, если нет, его схватили, когда все это дерьмо превратилось в ад. В любом случае…
– Ну, если это правда, я извиняюсь. Но могу сказать, что не знаю, правда ли это. Кое-кого убили во время начала волнений, но я не слышал, что он среди них.
Джон пожал плечами.
– Но не это моя основная мысль. – Фальконер перешел на такое место, откуда мог видеть спортзал, и удостоверился, что их никто не подслушивает. – Я считаю, что увидел здесь все, что мне надо было увидеть. А значит, вместо того, чтобы гнить в их карантине, мне надо докопаться до сути дела и спасти мир.
Джон встал.
– Вот как ты теперь заговорил.
– Не заводись. Если я решу, что ты можешь мне помочь, я тебя тоже вытащу. Но сначала ты должен доказать, что действительно можешь мне помочь.
– Прекрасно. – Джон сел. – Ты хочешь, чтобы я показал тебе пару приемов карате или…
– Я видел своими глазами, как вы оба вошли в дверь этого мексиканского ларька и не вернулись. Куда вы ушли?
– На стройку за городом.
– Каким образом?
– Магическая дверь. Нет, серьезно. И не злись. Дверь – магическая. И это не моя вина.
– Но меня она не перенесла. И если нелегалы, готовящие на гриле в этом месте, пройдут через нее, они тоже не окажутся за городом.
– Верно. Как и подавляющее большинство других людей. Мы с Дэвидом можем выкинуть такой трюк, и еще несколько людей в городе. Те, кто построил эти двери. Мы же только наткнулись на них.
– «Двери»? Значит, есть не одна?
– Ага, они повсюду.
– И кто те люди, которые их установили?
– Мы бы хотели их найти. Они распоряжаются очень большими деньгами, обладают огромной властью и занимаются странной магией. Почти наверняка именно этот народ устроил эпидемию. Дэйв уже пытался объяснить тебе, что это работа невидимых монстров. Я думаю, что местный доктор, Теннет, работает с ними. У него соответствующая аура.
– Несколько дней назад ЦКЗ, военные, короче, все отвалили; это новое агентство – БИЭПИ – вымело всех. У них было все нужное оборудование и полная тренировка именно для такой ситуации. И раньше о них никто не слышал.
Джон пожал плечами, как если бы сказал: «Похоже на правду».
– Эти ребята, ну, те, про которых ты сказал, что они за этим всем стоят, они делают что-нибудь еще, кроме магических дверей и монстров? Просто не могу понять, как можно на этом заработать.
– Дэйв считает, что монстры – побочный эффект, случайность. Он считает, что те парни втихую экспериментируют с дверями; это то ли квантовая телепортация, то ли червоточина, то ли еще что-то, и когда они начали долбить ткань пространства-времени, измерения и все такое, всякая странная хрень начала просачиваться наружу. Они выскочили из, ну, ты понимаешь, других измерений или чего-то такого. И ты не думай, что наружу вышли только животные, которые бегают повсюду и кусают людей. Некоторые из них вполне разумные. Даже, может быть, суперразумные. Темные тени, как призраки.
Судя по выражению лица, Фальконер явно не понимал, о чем речь.
– Детектив, мы ничего не придумываем. Мы тут и там натыкаемся на всякую хрень, которая просачивается из-за их действий. Быть может, мы и выглядим, как пара засранцев, но Дэйв понастоящему потрудился, чтобы во всем разобраться, связать все концы. Да ты и сам видел вполне достаточно этого странного дерьма, чтобы поверить нам, хотя бы немного.
– Эти люди, по-твоему, они – правительственные агенты?
– Мне кажется, что когда правительство решило разобраться, что же здесь происходит, эти ребята кое-куда позвонили, и все это дерьмо просто исчезло. Все дела позакрывали. Но, конечно, они здесь очень давно. А истории об этом городе даже попали в исторические трактаты. И, может быть, они будут происходить всегда.
– А что особого в этом городе?
– Не знаю. Может быть, какой-то тип электромагнитных условий, делающий город идеальным местом для того, что они делают. А может быть, они провернули какую-нибудь хорошую земельную сделку. Кто знает.
– А в тебе и Дэвиде есть что-то особое? Почему вы можете использовать двери? Почему вы видите невидимых монстров?
– Короткий ответ – мы маги. Более длинный ответ – мы с ним приняли магическое зелье, которое дало нам способности. Еще более длинный ответ – это наркотик, продававшийся на улицах; он выглядит, как сироп или машинное масло, которое десятилетиями не меняли. Наркодилер называл его Соевый соус. Ты принимаешь его, и мгновенно все изменяется. Ну, с твоего восприятия реальности как бы спадает вуаль. Первые несколько часов после дозы ты вроде как чертов полубог. Можешь скользить через время и пространство, распутывать тайны вселенной и прочую хрень. Потом возвращаешься и опять чувствуешь себя обычным человеком. Но некоторые эффекты не проходят. Ты становишься членом клуба.
– Этот наркотик, он пришел от тех людей, верно? Как и вся эта хрень?
– Ага.
– Он у тебя еще остался? Ну, твой Соевый соус?
– Тебе лучше его не принимать. Он убивает девяносто девять процентов из тех, кто с ним соприкасается. Совершенно омерзительными способами. Дилера, который продал мне его, размазало по стенам собственного трейлера. Но, отвечая на твой вопрос, да, у нас еще есть немного Соуса.
– Где?
– Я покажу тебе. Безо всякой херни. Но сначала нужно слинять отсюда.
– Согласен.
– Давай я попробую угадать и скажу, что они не согласятся освободить нас, даже если ты махнешь своим значком перед тем чуваком, который сторожит дверь.
– На этот раз ты прав, – сказал Фальконер. – Не знаю, понимаешь ли ты, но для своего гребаного временного штаба эти засранцы выбрали самое неподходящее здание в радиусе ста миль. Генераторы у них на парковке, силовые кабели подведены через окна, и повсюду ящики. Мне кажется, что у них просто не было времени проработать то, что они сделают в случае неожиданных событий. Вроде пожара.
– Вот теперь мы на одной волне. Давай сожжем весь этот балаган.
Фальконер закрыл глаза, выдохнул и сказал:
– Нет, нам нужен только дым. Достаточно заставить их заняться переводом всех пациентов, персонала и прочей херни из здания. Все эти парни в неуклюжих скафандрах будут спотыкаться о кабели, а пациенты постараются сбежать. И в этой суматохе мы смоемся. Теперь, если я выйду наружу и отвлеку какой-нибудь хитростью всех, кого смогу, у тебя хватит изобретательности, чтобы улизнуть и зажечь дымный, но управляемый огонь в каком-нибудь мусорном баке? И не отправить нас всех прямиком в ад?
Джон посмотрел ему прямо в глаза и сказал:
– Брошу туда немного резиновых перчаток; они пахнут в точности как пожар в проводке.

3 часа 45 минут до резни в лечебнице Фирф 

Я вышел с Молли в коридор, собираясь спросить, не видел ли кто-нибудь ее тут раньше. Черт побери, может, она была тут с самого начала, и мы просто разминулись друг с другом. Я получил ответ не спрашивая; едва мы оказались в холле, вокруг нас собралась дюжина человек, и все наперебой спрашивали: «Как ты провел сюда собаку?»
Молли не отвечала. Она тяжело дышала, махала хвостом и давала всем погладить ее.
Она была вся в грязи: и пузо, и лапы. Неужели она где-то подкопалась под забор и ее не заметили? Под оба забора?
Уже через десять минут весть спустилась во двор, и Оуэн созвал собрание, вероятно, чувствовал, что должен сделать этого, как Единственный Парень с Пушкой, согласно «Регламенту Роберта». Вскоре после это по меньшей мере человек сто собрались во дворе вокруг кострища. Ночной воздух был холоден, как чертов лед, и мы все, стоявшие вокруг тлеющих угольков и закоптелых дымящихся грудных клеток, потирали руки и надеялись, что нас не снимают скрытой камерой. Вроде как тяжело прийти на работу, если есть фото, показывающее, как ты греешь руки над кучей раскаленных до красна черепов.
Оуэн держал пистолет в руке, но не угрожал им. Скорее, использовал как молоток председателя, руководя церемонией.
– Мне это не нравится, – сказал он. – Это не имеет смысла. Это тебе не какая-нибудь белка, а большая собака, которая прошла через детекторы и прочую хрень. Она весит не меньше сотни фунтов, и если она смогла пройти, то какой-нибудь чувак тоже сможет.
– Ага, точняк, – подтвердил я. – Если это путь внутрь, он же и путь наружу, верно? Может быть, есть место, где можно подкопаться под изгородью, и сверху никто не…
– Чушь, – прервал меня Оуэн. – Мы проверили весь забор, и не один раз. Братан, именно этим мы и занимаемся весь день. Нет такого места, где мы бы могли прорваться за него. Нет никакой водосточной канавы, никаких больших канализационных труб, как в чертовом «Побеге из Шоушенка».
Я пожал плечами:
– Ну, я своими глазами видел эту собаку в городе, у ларька буррито, уже после того как больница была запечатана. Так что она была на той стороне ограждения, и ее не привезли на последнем грузовике. Значит…
– И, кстати, что, по-твоему, нам с этим делать? – прервал меня Оуэн.
– А почему мы вообще должны что-то делать? – поинтересовался я. – Для ясности, нет никакого признака, что собака инфицирована, верно? Так что об этом мы не должны беспокоится, лады?
– Да, – подтвердил ТиДжей, – собаки заразу не цепляют. Собаки и дети почему-то.
– Готов поставить свою жизнь? – возразил Оуэн. – Жизнь нас всех?
– Давай я проверю ей рот, – сказал я.
– И это не сто процентов.
– То есть ты хочешь ее убить? Она – наш билет наружу.
– Наш билет наружу – хранить место безопасным до тех пор, пока мы не услышим, что все чисто. Нет никакой причины для побега из тюрьмы, даже если твоя псина приведет нас на магическую платформу, от которой уходит поезд на Хогвартс.
Все пристально стали смотреть на Оуэна, пока он не сказал:
– Я уже говорил тебе, у меня есть ребенок. Отвали.
– Твои призывы оставаться спокойным и сидеть в тюрьме были бы более убедительными, если бы ты говорил не перед грудой горящих скелетов, – сказал я. – Итак, мы убьем собаку только потому, что она может быть не собакой, а каким-то новым видом необнаруженных монстров. Почему бы не применить этот принцип к следующему человеку, который пройдет через ворота? Какой будет конец у этого дерьма, Оуэн? Когда правительство скажет нам, что все чисто, а здесь останутся только ты и гора костей?
На это Оуэн ничего не смог возразить, и, если честно, я заметил облегчение на его лице. Ему не хотелось стрелять в собаку.
– Если она станет монстром – тебе капец. – Оуэн сунул пушку в карман. Вероятно, это послужило сигналом, что собрание закрыто. Красные собрались в толпу, зеленые отправились внутрь. Я шел вместе с ТиДжеем.
– Есть еще кое-что, – сказал я ему, – но я еще не готов сделать какой-нибудь вывод или что-нибудь еще. На самом деле Молли принадлежит моей подружке Эми. Не думаю, что она появилась здесь сама по себе, это не случайность. Скорее всего, Эми послала ее сюда, как сигнал, для меня. Эми с Джоном – вероятно, Джон, потому что Эми, надеюсь, в безопасном месте – один или оба снаружи и пытаются вытащить меня или, по меньшей мере, показать мне, как можно ускользнуть.
– Что ты имеешь в виду?
– Я хочу представить себе их план. И я чувствую, что план у них есть.
Где-то за ограждением послышался взрыв, и небо засветилось.

3 часа 30 минут до резни в лечебнице Фирф 

Джон мчался по парковке лечебницы и орал во все горло: «БЛЯЯЯЯЯЯЯДЬ!»
Черный дым сочился через дыру размером с дом, сиявшую в стене спортзала. Джона преследовали крики и выстрелы. Рядом с ним разлетелось на куски ветровое стекло. Еще один взрыв, и волна от него бросила Джона на землю, ладони проехались по асфальту. Фальконер схватил его за рубашку и вздернул на ноги. Они нырнули в «порше», припаркованный через квартал, и через десять секунд понеслись по улицам Неназываемого, привлекая внимание всех вооруженных космонавтов, мимо которых пролетали. А их было много; похоже, они оккупировали каждый угол.
– Это был жидкий кислород, придурок! – прорычал Фальконер. – Вот почему на этих баках висели огромные оранжевые наклейки. Его используют в ракетах.
– Я не знал, черт побери!
– Ты не знал, что кислород горит? Где ты ходил в школу?
– Здесь! Оглянись! Это же засранная дыра!
«Порше» пробил деревянные баррикады, перегородившие улицу, и оказался в призрачном городе.
Улицы усеивало битое стекло, на тротуарах громоздились горы мусора. «Порше» свернул в маленький переулок, и Джон сообразил, что его шины, как гравий, давят латунные автоматные гильзы.
– Сука, – сказал Джон. – Неужели все мертвы?
– За Зеленой зоной действует комендантский час, двадцать четыре часа в сутки. Внутри баррикад, через которые мы проехали, еще есть пешие военные патрули. Но здесь, снаружи, полная изоляция. Никаких пешеходов, только бронированные «хаммеры» прочесывают улицы. Любой, кого увидят вне дома, считается инфицированным и либо немедленно убивается, либо отправляется в карантин, в зависимости от того, насколько далеко зашло дело.
– Бог ты мой. Неужели это законно?
Фальконер покачал головой:
– За всю жизнь никогда не видел ничего похожего. Все, кого ты видишь внутри города, все космонавты, все машины – только из БИЭПИ. Всех остальных из города вывели. Если сейчас мы повернем направо, то уткнемся в их кордон на границе города. Проедешь через него и ты в Мертвой Зоне – кольце шириной пять миль вокруг города, в котором не разрешается быть никому. Все дома в кольце были эвакуированы, вся деловая активность прекращена. БИЭПИ патрулирует Зону на бронированных «хаммерах». Зона действует как вакуумный затвор между городом и внешним миром. А вот за Мертвой зоной ты найдешь Национальную гвардию. И я говорю о танках. Их там шеренги, и пушки направлены на город, словно они ожидают, будто в любое мгновение придет «День мертвецов».
Фальконер заехал во двор заброшенного дома и припарковался за гаражом, где машину не было видно с улицы.
– Но ты сам видишь, что они наделали, – продолжал он. – Что внешний мир знает о том, что происходит в городе? Только то, что ему рассказывает БИЭПИ. Больше здесь нет никого. Все телефонные линии заблокированы. Никаких команд новостей, никакого Интернета. Военные находятся по другую сторону пятимильной нейтральной полосы. Все, что слышат люди, все, что слышит правительство, приходит из БИЭПИ. Это их шоу.
– Я совершенно уверен, – сказал Джон, – что по меньшей мере один из их начальников полностью чокнутый.
– Согласен. Давай скажем так – я слышал много дерьма. О том, что происходит в лечебнице.
– Ну, а что сейчас? – спросил Джон.
– Мы ждем, смотрим, нет ли за нами хвоста. Я надеюсь, что та чертова буря, которую ты оставил за собой, для них важнее, чем мы. В первую очередь они должны восстановить изолятор лечебницы.
– А мы можем отправиться в дом Дэйва? – спросил Джон. – Они его… стерегут или что-то в этом роде?
– Нафиг он им нужен?
– Они бы так и сделали, если бы знали, что в нем находится.
– А, ты имеешь в виду наркотик, – сказал Фальконер. – Твой Соевый соус.
– Разреши мне извиниться заранее, детектив. Поскольку вся эта хренотень скоро станет очень странной.

3 часа 15 минут до резни в лечебнице Фирф 

Эми была готова взорваться. Она нечасто выходила из себя, и, чтобы довести ее, требовалось немало усилий. Но как только чеку из гранаты выдернули, остановить ее было уже невозможно. В этом она походила на Дэвида, хотя он этого и не понимал.
Как-то раз мама Эми сказала, что Бог может быть уверен: он дал ее брату Джиму весь рост, а Эми – весь характер. Брат был большим, как медведь, но в споре всегда оказывался голосом разума; Эмми только однажды видела, как он дрался, – и только для того, чтобы защитить ее. Эми была чуть ли не наполовину меньше его, но с гранатой внутри. Мама с иронией называла эту гранату «ирландка»: «а теперь успокойся, иначе твоя ирландка выйдет наружу», и Эми приходила в бешенство. Разве это не расизм или что-то в этом роде? Но сейчас, глядя на выражение лица Джоша, она была готова выпустить ирландку на свободу.
– Мы должны ехать прямо сейчас. И мы были должны уехать два часа назад. Прекрасно, тебе дела нет до Дэвида, и тебя не волнует, что зомби могут его съесть или сжечь дотла, но кто знает, сколько их там? Женщин, детей? Кто знает? Мы должны вытащить их оттуда. Столько, сколько сможем.
– Я очень хорошо понимаю, что ты расстроена, – сказал Джош, стараясь не смотреть ей в глаза, – но мы должны действовать с умом. Майка и Рики сейчас нет, они помогают своим семьям уехать, пока их не проглотил карантин. И я говорил тебе о Заке, который чем-то отравился. Он встать с кровати не может. Вот уже тремя ружьями меньше. Но завтра…
– О, да твою же… Ты знаешь, кто вы такие? Вы все? Дети. Маленькие дети, которые надувают щеки и играют в игрушки. Вы годами думали о чем-то подобном, а когда оно, к всеобщему удивлению, по-настоящему здесь и сейчас, вы твердите: «завтра, завтра, завтра». Завтра, когда солнце встанет. Завтра, когда к нам придет подкрепление, когда все будет не так плохо, когда все устаканится, а рисковать будет вообще не надо.
– Успокойся.
– Пошел ты к черту! – крикнула Эми и этот звук, казалось, пробил дыру в воздухе.
Граната, Эми, осторожно.
– Ты хочешь сидеть здесь, в своей маленькой фантазии, в своей маленькой пригородной матке. С ноутбуком, маленьким клубом, смазывая ружья и поздравляя себя с тем, что ты такой храбрый и сильный в своих глупых военных зомби-фантазиях, что постоянно проигрываешь в голове. Ты не мужик. Ты мальчик. Дитя. Вы все. Вы мальчики в коротких штанишках, потому что решили остаться ими. И ты не станешь мужчиной, если однажды не проснешься и не поймешь, что сегодня ты нужен миру как мужчина. Джош, если ты не поможешь мне, если отступишь и не станешь мужчиной прямо сейчас, люди умрут. Сегодня ночью. Не завтра.
Он не ответил, открыл свой макбук и поиграл с сенсорной панелью. На его лице было то самое выражение, которое спустило чеку Эми. Маска наигранного безразличия. Нужна немалая практика, чтобы выработать такое выражение. Оно бывает у тех, кому столько раз было стыдно, что они решили никогда не показывать стыд, но вот измениться так, чтобы больше не стыдиться, сил у них не хватило. Ей захотелось дать ему пощечину, а потом еще и еще.
– Эми, все, что я говорю…
– А-А-А-А-А!!! – Эми согнулась и заорала в пол. Она не знала, что еще сделать. Мать была права. Если бы Создатель дал ей тело Джима, она бы выбросила этого ребенка через ветровое стекло его фургона.
– Прекрасно, – сказала она. – От тебя я хочу только одного – отвези меня туда. Сбрось меня за баррикадами. Я придумаю, как их пересечь. Я придумаю, как найти Дэвида и всех, кто нуждается в помощи, и я придумаю, как вытащить их оттуда; и если я не сумею этого сделать, я умру. И это будет нормально, потому что я умру, пытаясь спасти людей, которых люблю, а ты вернешься сюда, в свой кокон, и будешь играть в видеоигры про зомби и дрочить; и лучше умереть, чем смотреть, как ты этим занимаешься.
Боковая дверь фургона распахнулась. Из нее высунулся невысокий смуглый парень, которого, насколько помнила Эми, звали Фредо, и сказал Джошу:
– Ты слышал?
– Я ничего не слышал, кроме нее.
– Прорыв из командного центра БИЭПИ. Освободились все силы ада, был взрыв, здание в огне, все их изоляторы прорваны. Инфекция потекла из закрытой зоны.
– Ни хера себе.
– ОАЭЭ передает, что туда направились пожарные машины, потом, спустя десять минут, оттуда поехали машины БИЭПИ. Они отступают. Оставляют Зеленую Зону. Оставляют все.
– Они покидают Неназываемый?
– Похоже на то.
– И что это означает? – спросила Эми.
– Это означает, – ответил Джош, – что власти больше не дадут никому выйти из города, и все, кто остаются внутри, должны полагаться только на себя.
– ОАЭЭ послало сигнал о помощи, просит приехать всех с оружием. Они говорят, что эпидемия зомби готова перейти из стадии два в стадию три.
– Стадия три, эта такая стадия, когда вы, парни, можете что-то сделать? – спросила Эми.
– Они говорят, что могут провести нас в город, – ответил Фредо. – У них есть друзья на кордоне, но только до того момента, пока федералы не поменяют охрану.
Джош заколебался, изучая смешную коллекцию ружей на стене. Наконец он вздохнул и сказал:
– Скажи всем собираться. Федералы обделались, и пришло наше время. Мы выдвигаемся через тридцать минут.

3 часа до резни в лечебнице Фирф 

Джон не мог не заметить, что в то время, как весь Неназываемый сильно напоминал Детройт времен бунта после матча на «Суперкубок», в окрестностях дома Дэйва никаких перемен не было. Те же самые старые разбитые окна и мусорные мешки месячной давности на крыльце. Джона это успокаивало.
Однако кое-что все-таки поменялось. От маленького бунгало Дэйва, занимавшего тысячу сто футов, ничего практически не осталось. Только пол, черные остовы двух закоптевших стен и груды мокрых обугленных обломков. Почерневший гипсокартон и обгоревшие брусья, кровля и покореженная проводка.
Но Джон ничего не испытывал по этому поводу. И не потому, что именно он сжег дом. Джон вообще не питал к домам никаких чувств. Может быть, потому, что он, еще ребенком, благодаря трем разным разводам, постоянно менял их. И ему нравилось думать, что нет смысла привязываться к вещам. Воспоминания не сгорят вместе с домом и не перейдут к другому владельцу, если его продадут. Дом – просто дерево и гвозди. Любить дом, машину или пару туфель – обыкновенный тупик. Лучше сохранить свою любовь для тех, кто может ответить на нее.
Фальконер хотел спрятать «порше», на тот случай, если появится БИЭПИ, кто-нибудь попытается украсть стерео или что-то еще в этом роде. Двери одного из брошенных гаражей были открыты, и машину загнали внутрь. Джон подумал, что было бы умнее поставить ее на расстояние прыжка, на случай, если вдруг придется сматывать удочки, но, вероятно, в мире Фальконера сматывали удочки другие люди, пока сам он охотился на них и говорил, что у них есть право хранить молчание.
Как только они припарковались, Джон понял, что перспектива открыть дверь и выйти в ночь стирает любые иллюзии, которые до того он питал по поводу этого района. В зеркале заднего вида он увидел, как в темном доме через улицу шевельнулись занавески. Зараженные? Или кто-то за ними прячется, боясь, что Джон с Фальконером инфицированы? Кто знает. А если там скрючился какой-нибудь перепуганный беженец с дробовиком, Джон надеялся, что вид «порше» его успокоит. Ни один уважающий себя зомби на «порше» не поедет.
«Пошел ты к чертям со всей этой зомби-хренью».
Они опустили тяжелую дверь гаража, закрыв ее за машиной, и уже двигались по тротуару, как Джон увидел, как кто-то скользнул за угол, но потом сообразил, что там никого нет. Ему показалось, что он слышит шаги, но дул ночной ветер и гирлянда с Рождественскими огоньками – с прошлогоднего праздника – стучала по окну соседнего дома.
– Этот ваш Соус, – спросил Фальконер, – он в был в сгоревшем доме?
– Нет, я покажу тебе.
Джон испугался, что Фальконер скажет: «Отлично, я подожду здесь!», но, вместо этого, тот пошел впереди, шагая по двору Дэйва, как человек с большим револьвером. Он осматривался, будучи настороже, но очевидно ничего не боясь. Джон вошел вслед за ним, обогнул двор и в конце концов оказался у совершенно целого сарая. Тот так и стоял, незакрытый, с тех пор как Джон схватил бензопилу и все пошло наперекосяк. Джон вошел внутрь, взял лопату и протянул ее Фальконеру.
– Соус находится в маленькой серебряной бутылочке размером с катушку ниток. Внутри по-настоящему густая черная жидкость. Не открывай бутылочку, когда мы ее найдем. Эта дрянь может убить нас, если попадет на кожу. А еще Соус может таскаться за нами. Видал «Каплю»? Что-то вроде этого. Только крошечный.
– Когда ты сказал «нас», ты имел в виду меня? Потому что ты почему-то можешь без проблем обращаться с ним.
– Ага. Увидишь.
– Угу. Судя по лопате, вы его зарыли?
– Ага, где-то здесь. И не смотри на меня так. Мне нужно, чтобы копал ты, потом поймешь почему. Неглубоко. Бутылочка зарыта где-то на заднем дворе. Я знаю где. Но тебе не скажу. Я хочу, чтобы ты пришел на случайное место – любое, которое ты посчитаешь случайным, – и вырыл яму глубиной в фут.
Фальконер и не двинулся с места. Вонзил лопату в землю прямо перед ногами. Три раза энергично махнул лопатой и…
– Смотри. Прямо здесь.
Фальконер посмотрел вниз и в лунном свете увидел отблеск матовой стали, торчащей из земли.
– Ну и ну, как ты это сделал?
– Не я. Он. Соус. Когда мы зарывали его, Дэйв бросил лопату, как копье, и сказал, что там, где она приземлится, там и зароем. Она приземлилась там, где мы сейчас стоим. Потому что Соевый соус хотел быть зарытым здесь. Потому что знал, что ты будешь стоять здесь же ровно через год.
– «Он» знал. Значит, Соус живой.
– Так точно, сэр.
– И теперь ты собираешься его немного проглотить.
– Ага, это наименее болезненный способ.
– И ты, конечно, понятия не имеешь, как он делает то, что делает.
– Давай скажем, что это магия.
– Давай скажем, что мне нужно чуть больше объяснений, если я собираюсь пойти на это.
Джон вздохнул:
– Хорошо. Ты слышал о нанотехнологиях?
– Ага. Микроскопические роботы, верно?
– Правильно, и представь себе, что они сделали миллионы таких роботов и внедрили их в жидкость; в результате у тебя есть жидкость, насыщенная силой всех этих машин. Это тебе подходит?
– Да, так, все в порядке.
– А теперь замени крошечных роботов магией.
Джон пальцами выкопал бутылочку из земли:
– Стой подальше.
– Если ты примешь эту дрянь, и у тебя будет припадок или сердечный приступ, я оставлю тебя здесь.
– Детектив, если я приму эту дрянь, и тебе покажется, что дела пошли плохо, беги отсюда ко всем чертям.
Джон сжал бутылку в руке. Ему опять послышалось, что он слышит шаги, но он решил, что рано или поздно с глюками надо завязывать. Он глубоко вздохнул и сказал:
– Все в порядке. Поехали.

2 часа 45 минут до резни в лечебнице Фирф 

Эми в переполненном громыхающем фургоне ехала на юг, без ума от страха. Зажав голову между коленями, она глядела на грязный пол и молча молилась, как делала с младенчества. Она прекрасно понимала, что молится только по привычке. Если нужно каждый раз устно просить Бога, чтобы он помог твоей стороне в сражении против монстров-людоедов, тогда она не уверена, что он может чем-то помочь, даже если присоединится. Она не была на мессе с того времени, как погиб ее брат Джим. Ее веру можно было суммировать в двух предложениях из одной из книг о Нарнии. Говоря об Аслане, льве, который символизировал Иисуса, персонаж сказал:
«Я на стороне Аслана, даже если настоящего Аслана не существует. Я буду стараться жить, как нарниец, даже если не существует никакой Нарнии».
Эми ненавидела – изо всех сил – взрослых, окружавших ее родителей, ведь эти взрослые быстро возносили молитвы, но так медленно все делали. Старухи, выходившие из дома только для того, чтобы сыграть в лото, и поздравлявшие себя с тем, что никогда не пили алкоголь и не ругались матом, считали, что Бог сотворил людей только для того, чтобы те сидели дома, смотрели телепроповедников и убивали время в ожидании смерти. Эми же считала, и пяти минут на Земле достаточно, чтобы понять про Бога одну простую вещь: он предпочитает тех, кто действует. Дэвид тоже считал так, хотя этого не осознавал.
Вокруг нее щелкали ружейные затворы. Любители зомби вставляли самые разные пули в самые разные части своих ружей. Длинные сверкающие медные пули, блестящие красные патроны для дробовика. Длинные элегантные линии спортивных машин, скользкое промасленное дуло и резное пластиковое ложе, благодаря которым ружье удобно лежало в руке. Джош толкнул вперед затвор, и тот удовлетворенно щелкнул, становясь на место. Не пойми ее неправильно, ружья ей нравились. Но она прекрасно понимала, как можно со временем принять их за игрушки.
Джош поднял кроваво-красный патрон и сказал:
– Дыхание Дракона. Зажигательная дробь на основе циркония; как только ты нажимаешь на спусковой крючок, дробовик становится огнеметом. Это автоматический дробовик с барабаном из двадцати патронов. В моем рюкзаке еще три магазина. Если мы попадем в переделку, каждый раз, когда я нажму на спусковой крючок, эта штука будет выплевывать из себя чертову стену огня. – Он защелкнул патроны в пластиковый барабан размером с большую кастрюлю и сказал: – Кстати, эти патроны – пятнадцать долларов штука.
Вот оно что. Лучше бы здесь рядом находились Джон с Дэйвом, да даже один из них, лишь с бейсбольной битой, чем все эти парни с их оборудованием для видеоигр. У Дэвида с Джоном был особый взгляд, когда дела шли плохо – печальный, но со смирившимся пониманием. Они не были обучены насилию, и, может быть, не очень-то разбирались в нем, но при встрече с ним не писали в уголок. Оба выросли в неблагополучных семьях и, когда были детьми, получили немало колотушек; и, возможно, дело в этом. А может, они просто понимали мир и были готовы к любым его поворотам. Она не видела такого взгляда на лице этих деточек из предместий.
Пару месяцев назад Эми осталась с Дэвидом на долгие выходные по случаю Дня Труда. В пятницу, около полуночи, появился какой-то сумасшедший парень. Он постучал в дверь и заявил, что принес пиццу – они ее не заказывали – и протянул им грязную коробку с пиццей, которую наверняка выкопал из мусора. Когда Дэвид открыл ее, там оказались собачьи какашки. Они вызвали полицию, но парень убежал раньше, чем та появилась. А в субботу ночью он опять заявился. На этот раз в старой коробке из-под пиццы была мертвая белка. Дэвид пригрозил парню и захлопнул дверь прямо перед ним. Парень вернулся в два часа утром еще с одной коробкой пиццы. На этот раз Дэвид не ответил на стук и сразу вызвал полицию. И опять никакого следа парня, когда та наконец приехала.
В воскресенье, в семь, этот сумасшедший стал появляться каждый час. Если они не отвечали, он стоял и звонил в дверь, опять и опять. В третий раз Дэвид не выдержал и подошел к двери, и парень что-то сказал Дэвиду через закрытую дверь. Она не знала, что конкретно он сказал, но Дэвид дверь открыл. Они обменялись негромкими, но горячими словами, парень оставил коробку с пиццей на крыльце и ушел. Дэвид заглянул внутрь коробки, закрыл ее и выбросил в мусорный бачок. Он так и не сказал Эми, что было внутри. Когда человек уходил, Дэвид крикнул ему вслед: «Если ты опять появишься в сотне футов от нее, я зубами разорву тебе горло». И, конечно, добавил много грязных слов.
Но парень все равно вернулся. В три утра. К окну их спальни. Они оба крепко спали, Эми медленно проснулась и услышала шепот в футе от своей головы. Тот же самый сумасшедший шептал ее имя, опять и опять.
Она закричала. Дэвид выпрыгнул из кровати, схватил этот смешной арбалет, который Джон купил ему на оружейной выставке, и вылетел из дома.
Дэвид выстрелил разносчику пиццы в грудь, и парень упал, громко крича. Но потом все перевернулось с ног на голову: парень разносил свежую пиццу и работал в местной круглосуточной пиццерии. В чистенькой новенькой униформе, совершенно нормальный, он был потрясен тем, что на него напал покупатель. Пицца предназначалась для другого дома на улице. Парень сказал, что просто подошел не к той двери.
После всего сумасшествия с судом, с обвинениями, выдвинутыми парнем, и разговором о гражданском иске для оплаты медицинских счетов, Эми спросила Дэвида, что они сделают, если однажды ночью парень вернется в приступе безумия. И что ответил Дэвид? «Я выстрелю ему в такое место, чтобы он точно умер».
И он бы сделал. Даже если бы это означало тюрьму. Он бы сделал это для нее.
Парнишка сзади пробовал пару очков ночного видения. В фургоне, который вел Фредо, сидело восемь человек. Когда университет накрыла волна зомби-паники, во «Взвод Противодействия Зомби» входило человек сто пятьдесят. А когда пришло время встать лицом к лицу с угрозой, на призыв ответило семеро – все они набились в фургон вместе с Эми, щелкая затворами ружей.
Эми была без ума от страха. Но она оттолкнет от себя страх и закончит дело. И ей оставалось только надеяться, что мужчины, сидевшие вокруг, сделают то же самое. Эми четыре раз прочитала трилогию «Властелин Колец», и как раз сейчас начала в пятый. И она вспомнила тот кусочек, когда энты маршируют на войну, несмотря на невозможно малую вероятность победы (у тебя практически нет шансов на победу, если ты – большое и смешное ходячее дерево). Строчки пронеслись через голову и продолжали звучать все время, пока они ехали в Неназываемый:
«Конечно, очень вероятно, друзья мои, что мы движемся к своей судьбе, и это последний поход энтов. Но если мы останемся дома и ничего не будем делать, судьба все равно отыщет нас, рано или поздно».
Да, Эми давно примирилась с тем, что она всего лишь большая рыжая зануда.

Соевый соус 

Джон скрутил серебряную бутылочку. Она открывалась посреди, по шву, совершенно невидимому, когда бутылочка была закрыта. Он не открыл ее до конца – он давно знал, что не слишком умно «будить» Соус.
Из трещины вытекла тонкая черная струйка – как будто размоталась тяжелая черная нитка. Джон поставил указательный палец, чтобы ее поймать.
И тут сразу произошло несколько событий.
Во-первых, шаркающие шаги, которые Джон слышал раньше, стали громче и быстрее. В них появилась гулкая нотка, как тогда, когда кто-то топает ногами по полу над твоей квартирой. Джон с Фальконером мгновенно развернулись. И тогда что-то прыгнуло с соседней крыши и полетело прямо к Фальконеру, как огромная боевая белка-летяга.
Джон лишь на долю секунды отвлекся, когда Соевый соус сделал ход. Пока Джон говорил:
– ФАЛЬКОНЕР, ГЛЯДИ…
…тонкая черная ниточка Соуса сама по себе изогнулась змеей, в мгновение ока метнулась по его пальцу, через ноготь, и зарылась в кожу прямо в той чувствительной точке, где начала формироваться заусеница. Боль пробила руку Джона вплоть до локтя.
И тогда Соевый соус схватил его, и мир исчез.

* * *

Как-то раз Дэйв попытался описать удар Соевого соуса. «Представь себе, – сказал он, – как один из этих толстых оптоволоконных кабелей, которые обеспечивают интернет-соединение, зарылся в тебя и подключился к мозгу. Все потоки данных немедленно обрушатся на твои нейроны в таком количестве и так быстро, что ты будешь одновременно знать все и ничего».
Джон считал, что его описание намного яснее:
«Представь себе, как на концерте «Отряда Безумных Клоунов» все пятьдесят тысяч зрителей одновременно выхватывают свои микрофоны и аудиосистемы и начинают исполнять рэп на импровизированные плохие стихи».
Джон приобщился к Соусу на вечеринке, когда только что достиг возраста, позволявшего ему пить легально (на самом деле он пил уже восемь лет). Его дал ему черный чувак из Огайо, говоривший с поддельным ямайским акцентом, тот самый парень, кишки которого позже размазало по стенам трейлера – и ублюдок еще легко отделался. Сейчас ощущение было в точности такое же, как и в первый раз. Соевый соус не то, к чему можно привыкнуть.
Все застыло – Джона вытащило из тела и из мира, разум освободился от уз глаз, ушей, носа, рта и триллиона нервных окончаний. Его затопила волна неизвестных ощущений, словно он лежал голым на дне во время всеобщей безумной оргии в кантине из Звездных Войн.
Джон внезапно перенесся в другое место. Он стоял среди разбомбленных зданий; лавины кирпичей, дерева и стекла перегородили улицы, через трещины в асфальте рос бурьян.
Он прыгнул во времени вперед, и не знал на сколько. Посмотрел вокруг – или, скорее, его поле зрения сдвинулось, потому что у него не было глаз, чтобы «смотреть». Опустошение и разрушенные дома тянулись к горизонту и за него. Он увидел, что среди булыжников ползают живые существа, маленькие быстрые твари.
Джон пошел – или, скорее, его поле зрения поплыло – к остаткам разрушенной церкви. Гниющая человеческая голова ползла через груду зазубренных бетонных конструкций, из-под челюсти торчали лапы паразита, который и нес заплесневелый череп, как краб-отшельник раковину. Недалеко катилась еще одна голова. Потом еще. И еще. Потом паучьи лапы высунулись из ползущего комка перепутанных кишок.
Они были повсюду. Джон поглядел вокруг – опять не поворачивая головы или глаз – и увидел, что улицы завалены сломанными и обугленными трупами, мухи жужжат над расплесканными внутренностями. Появилась голова старухи – сгнившие глаза давно выпали из глазниц, на черепе рана от старой травмы. Паразит внутри открыл рот и испустил зубодробительный крик. Мгновением позже за ним появилась другая голова вместе с паразитом. Они начали трахаться.
Потом все исчезло, Джона опять бросило через время, он летел по небу – под ним проносились деревья и дома. Он увидел ряды военных грузовиков, образовавших толстые слои по обе стороны от ограждения – кордон, окруживший город. Он улетел от него и понесся над хайвеем. Внезапно оказался внутри фургона. И там была Эмми, сидевшая среди кучки чуваков с ружьями. Она сунула руку в коробку печенья «Golden Grahams» и ела их сухими, как будто они были картофельными чипсами. Джон попытался заговорить с ней, но, конечно, его там не было.
Сосредоточься. Сосредоточься на возвращении назад.
И потом мир закрутился и поплыл вокруг него, пейзаж стал вытягиваться, пока он не оказался в сгоревшем доме Дэйва, в собственном теле; он видел Фальконера и тварь, прыгнувшую на детектива с крыши.
Сцена перед ним застыла. Прыгающий монстр гротескно изменяется в полете, а Фальконер лишь вскидывает голову. Листья больше не шуршат, мир совершенно затих. Время остановилось. Джон посмотрел вниз на свои руки и заметил, что может пошевелить пальцами; значит, время остановилось не для него, но для всего остального мира. Он сделал пробный шаг и обнаружил, что может двигаться без проблем. Он оглянулся, поставил руки на пояс и в полной тишине сказал:
– Ха.

* * *

Именно такого раньше с Джоном не случалось, но это как раз было в порядке вещей, потому что не все вещи повторяются. Выход из тела, путешествия во времени и пространстве, другие измерения, невидимость – это пожалуйста. Остановка времени? Никогда.
Надо бы рассказать Дэйву. Если Джон запомнит – к сожалению, короткий богоподобный статус, который ты иногда получаешь после приема Соевого соуса, похож на активизацию сексуальной уверенности, которую ты получаешь от пива: в то мгновение великолепно, но на следующий день не помнишь ни хрена. Он попытался преодолеть первоначальный шок и оценить ситуацию. Кто знает, как долго продлится эффект и когда время опять рванет вперед?
В десяти футах перед Джоном на месте застыл Фальконер, словно статуя, установленная, чтобы воздать должное хорошему вкусу и недоуменному выражению лица. В воздухе, в двух футах над ним, висел монстр.
Джон мог бы даже рассмотреть, каким человек был до того, как паразит принялся за дело, но для этого потребовалось бы несколько минут. (Погоди, ты что? Разве минуты существуют?) Лапы твари были разведены в стороны, так что конечности и тело образовали положенное на бок «H». Кроме того лапы заканчивались остроконечными костями, так что напоминали зазубренный нож. Легко было понять способ атаки: через полсекунды реального времени монстр сомкнет лапы вокруг шеи и тела Фальконера и одним резким движением разрежет его на три отдельных кровавых куска. У того на защиту времени не оставалось. Без вмешательства Джона атаку он просто не переживет.
Джон подошел к Фальконеру и заметил, что чувствует землю немного по-другому. Ему потребовалась секунда, чтобы сообразить – трава не гнется под ногами, как будто он идет по искусственному газону из титана. Он застревал на каждом шагу, травинки втыкались в подошвы кроссовок, как иголки. Джон подошел к лопате, которую Фальконер бросил на землю, и осознал, что не может ее сдвинуть. Не может даже пошевелить вперед или назад.
Ага, так и есть. Время застыло, застыло понастоящему – Джон никак не мог подействовать на мир, любым способом. Он не мог убить монстра или оттолкнуть Фальконера. Хорошо. Черт. Что же он может?
На самом деле…
Он может узнать, жив ли Дэйв.
Нет, он не может уйти. Соевый соус перестанет действовать в любой момент, время возобновит свой ход, и Фальконеру придется в одиночку справляться с пикирующим на него монстром. Или, точнее, не справляться. Скорее всего, он даже не успеет понять, что происходит, а его отсеченная голова уже покатится по мертвым листьям во дворе Дэйва. Да, мужик хорош, но не настолько. Так что рискованное предприятие с Соевым соусом было огромной глупой тратой времени. Побег из лечебницы, приход сюда, все это. Когда время вернется в норму, Фальконера располосуют, Джон останется один и будет не ближе к исправлению положения, чем был тогда, когда проснулся с похмелья в общаге.
Хорошо. Не важно.
Джон обошел Фальконера, встал сзади него и положил руки ему на спину. Наклонился вперед и перенес весь вес на его спину (Фальконер, конечно, не пошевелился – как будто Джон опирался на бронзовую статую), так что в тот момент, когда время вернется, Фальконер получит сильный толчок и окажется на земле, вне опасности. Джон тоже упадет на землю, и, будем надеяться, это собьет монстра с толку на какое-то время и они смогут… что-нибудь сделать.
Джон ждал. И ждал. И ждал. Время и не думало возобновлять ход.
Пару часов (?) спустя Джон сидел на колючей окаменевшей траве перед Фальконером, скучая и спрашивая себя, сколько еще времени он будет нянькой; надо было идти наружу и пытаться хоть что-нибудь сделать. В конце концов, соскучившись, он вышел на улицу и отправился к карантину. А что еще делать?

* * *

Джон вышел из района Дэйва в диораму Неназываемого, в натуральную величину. В какой-то момент он болезненно ударился голенью о выброшенную газету, которую как раз подхватил ветер, когда время остановилось. На улице стояло несколько неподвижных машин – не слишком много из-за комендантского часа. Джону пришло в голову, что все неинфицированные живут как беженцы в зоне боевых действий – они отправили детей в подвал и надеются, что звуки обрушившегося на их квартал ада, не ворвутся внутрь вслед за звуком взрывающейся входной двери.
Из любопытства Джон подошел к потрепанному пикапу, застывшему посреди улицы; за ним в воздухе все еще висело облачко выхлопных газов. Кузов был полон картонных коробок, рулонов туалетной бумаги и подгузников. Рука водителя, пожилого негра с дробовиком на коленях, застыла в воздухе на полдороге к пепельнице; между большим и указательным пальцами торчали два дюйма сигареты, над которой висело застывшее колечко дыма. Джон сунул руку в окно рядом с водителем и попытался проткнуть замерзший дым. Тот был тверд как камень.
Необычно.
Джон прошел через город и оказался у больницы. Его шаги были абсолютно беззвучны, тишина была не как в библиотеке, а скорее, как бывает, когда вставляешь в уши беруши. Вероятно, звуковые волны не в состоянии пошевелить воздух. Джону показалось, что он слышит, как кровь течет по венам и живот булькает. Интересно, когда все это сведет его с ума.
Больница превратилась в лагерь военнопленных. Она была окружена примерно такой высокой оградой, которую можно увидеть в тюрьмах самого строгого режима – колючая проволока по верху, и все остальное. За оградой стояли бетонные преграды, которые должны были заставить любого отказаться от блестящей идеи протаранить ограду на грузовике. Тем не менее Джон не заметил ни одного охранника-человека. Все спят? Вместо них через каждые двести футов стояли машины без водителей. На крыше машин располагались турели с набором линз и двумя тонкими дулами с каждой стороны цилиндра. Механические глаза, с радаром или тепловизором, как у Хищника. Значит, карантин охраняется роботами. Круто.
Джон надеялся, что сможет заглянуть во двор – если Дэйв жив и снаружи и если Джон сумеет заметить его, этого вполне хватит. Но они покрыли чертову ограду брезентом и, необъяснимо, напечатанными с ошибками рекламными плакатами (на секции ограды прямо перед ним висел чудовищных размеров рекламный щит, говоривший: «ПОПРОБУЙ ЧЕТВЕРТЬ ФУНТА ЧЕРНОГО АНУСА»). Стоило раньше понять, что это будет совсем нелегко. Джон обошел ограду, путешествие заняло по меньшей мере час. Или ничего не заняло, как посмотреть. И в голове Джона сформировался вопрос: а время когда-нибудь вообще вернется к нормальному ходу? Что он будет делать, если так все и останется навсегда? Заведет хобби?
Джон не нашел очевидный способ попасть в карантин – надеялся, что кто-нибудь будет проходить через открытые ворота именно в то мгновение, когда время остановилось, а по замершей ограде взбираться было не легче, чем при нормальном течении времени. Завитки колючей проволоки в состоянии абсолютной жесткости стали просто непролазными. Джону живо представилось, как он падает на проволоку, острые кончики проходят через брюшную полость и уничтожают внутренности. И он так и останется, наколотый на лезвия, будучи не в состоянии освободить себя. И неспособный умереть. Навсегда.
Джон закончил круг и опять очутился перед главными воротами.
Он заметил замерзшую колонну дыма, которую ветер нес горизонтально над оградой, и представил себе, что, может быть, заключенные стоят вокруг лагерного костра и жарят сосиски или еще что-нибудь. Вот если бы он сумел подняться достаточно высоко и заглянуть за ограду…
Бум! Прямо за ним росли деревья. И они выглядели так, что на них вполне можно было залезть. На полпути вверх Джону пришло в голову, что два месяца назад это было бы просто невозможно – замерзшие-во-времени листья перерезали бы его ничуть не хуже колючей проволоки. Но стояла середина ноября, и он без проблем хватался за голые сучья. Он нормально забирался, пока не врезался головой в невидимое силовое поле. Над ним висела серая дымка, и он наконец сообразил, что это завиток дыма от лагерного костра, унесенный порывом ветра, который Джон, очевидно, не мог чувствовать. Он изменил направление, чтобы обойти его, и оказался на высоте, при падении с которой точно сломал бы шею…
…и лежал бы, дергаясь и крича, никем не услышанный в вечности между мгновениями
…и внезапно сообразил, что дым от лагерного костра образовал мост, ведший через ограду прямо в карантин.
Сражаясь с любыми возможными чувствами равновесия и самосохранения, Джон встал на серую дымку и пошел над оградой, старясь глядеть только вперед и не замечать, насколько этот мост хлипок и прозрачен. Однако идти было нетрудно; крошечные частицы пепла, подвешенные в воздухе, выглядели шероховатыми; как будто он шел по огромному куску мыла «Лава».
По мере приближения к костру завиток становился все уже, и, пройдя над изгородью, Джон встал на четвереньки и пополз. Потом спрыгнул на землю, потому что ему не понравилась мысль идти по раскаленным углям умирающего костра, хотя они и замерзли во времени. Он понятия не имел, как все это работает.
Как только Джон перестал думать о том, чтобы не упасть вниз головой, у него наконец появилось время посмотреть на то, что происходит во дворе. Повсюду стояли дюжины людей в красных и зеленых комбинезонах. Черт, он не понимает, почему здесь хуже, чем в городе. Нет монстра, прыгающего на них сверху, так что за охраняемой роботами оградой достаточно безопасно. Если Дэйв здесь и жив, это, похоже, самый лучший из возможных сценариев. Джон случайно взглянул на то, что горело в костре, и вот тут он подумал: «О, черт».
Джон оторвал взгляд от костей в пепле – он поймал себя на том, что пытался сосчитать черепа и дошел до шестидесяти двух, когда перестал, – и начал ходить через замершую жизнь воскового подобия карантина. Никто из тех, кто стоял во дворе, не был Дэвидом, так что он направился к больнице. К счастью, дверь была приоткрыта, так что не придется разыскивать какой-нибудь замысловатый путь в…
Дэйв!
Здесь, у главного входа в больницу, Джон почти пропустил его, потому что тот наклонился и застыл, завязывая шнурок. Рядом с ним на земле лежала открытая коробка с бобами, в ней торчала маленькая пластиковая ложка. И рядом же стояла Молли, уже готовая залезть в бобы, поскольку Дэйв отвлекся.
Внутри Джона обрушилась плотина, река облегчения прошла через него с такой силой, что он едва не упал.
Дэйв выжил. Каким-то образом.
Его друг побледнел и похудел. Сильно похудел. И хотя явно мог спокойно пережить такую потерю веса, похудел он только потому, что сидел в концлагере, куда его заперли против воли, и ел холодные бобы и всякую дрянь. Упакованный здесь вместе с другими чуваками, он, отрезанный от внешнего мира, безусловно, ненавидел это место, стоя посреди мусора, разбитых окон и горящих трупов. И еще потому, что все его бросили. Потому что Джон его бросил.
Потом прорвалась еще одна плотина, на этот раз высвободив волну черной ненависти к себе, которая была готова сокрушить песчаный замок его сознания. Но Джон удержал ее на расстоянии, зная, что сейчас не в состоянии дать темноте затопить свою голову. Он выпьет. Позже. Но сейчас ему надо попробовать.
– Дэйв? – сказал Джон, и слова умерли прямо перед ним, поглощенные тишиной остановившегося мира. Похоже, маленький карман времени, который разрешал Джону двигаться, заканчивался в двух дюймах от его лица, и звук не распространялся дальше. Он наклонился ближе к статуе Дэйва и сказал: – Дэйв, я не знаю, можешь ли ты услышать меня. Но я иду. Будь наготове. Оставайся поближе к ограде. Если то, что я говорю, способно проникнуть в тебя, пусть проникнет. Жди, когда раздастся звук, словно все полетело к черту.
Никакой реакции, конечно. Джон попытался придумать, что еще он может сделать, но тут же представил себе, что время внезапно возобновляет ход, пока он здесь стоит. Тогда, пока Эми пытается спасти их обоих, он сам окажется заперт внутри карантина, а Фальконера разрежут на несколько окровавленных ломтей.
Джон вернулся к дымному мосту, опять перешел ограду и едва не свалился, перебираясь с жесткого дыма на ветки дерева. Но постепенно ему удалось добраться до земли, спрыгнуть на неподвижную траву и отправиться обратно, к дому Дэйва. Дорога Дэйва проходила мимо лечебницы, в стене которой зияла огромная дыра, из который сочился дым. А потом он увидел кое-что такое, от чего едва не обосрался.
Тени. Движущиеся тени.
И это была не какая-то шутка света, а самые настоящие люди-тени, похожие на того, которого он увидел в ролике, снятом больничной камерой слежения, и которого Дэйв заметил в своей ванной. Именно о таких рассказывали исторические записи, сделанные со слов обычных людей, наблюдавших их здесь и там в Неназываемом. И они двигались. Бывшая лечебница Фирфа, она же бывшая штаб-квартира БИЭПИ, кишела людьми-тенями. Двигающимися, изгибающимися в воздухе. Не замерзшими, как все остальное. О них Джон знал только одно – время их не ограничивает, и это делает их невыразимо опасными. Да, это, ну еще и то, конечно, что они – полные засранцы.
Джон побежал. Он успел миновать два квартала, пока не получил пулю в плечо и не рухнул на землю.
Во всяком случае, это было то, что он почувствовал. Что-то разорвало его рубашку и оставило красную царапину под ней. Он встал на ноги и оглянулся, отыскивая стрелка. В конце концов он посмотрел туда, откуда пришел, и увидел убийцу: мотылек, застывший в воздухе. Крошечный, хрупкий и совершенно неподвижный. Джон поспешил к дому Дэйва, на этот раз медленнее, постоянно оглядываясь через раненое плечо – не следят ли за ним тени.
Теперь обратно во двор дома Дэйва, где, к сожалению, ничего не изменилось – деформированный ублюдок пикировал на Фальконера, готовясь разорвать его тело на куски.
Невероятно обидно. У него есть все время мира, чтобы разработать план, но единственная вещь, которую он в силах подвинуть, – свое собственное тело, и это преимущество дает ему возможность сделать только одно – броситься самому в челюсти монстра вместо Фальконера. И сейчас он понял, насколько глупа была предыдущая идея – убрать Фальконера с пути убийцы. Они оба окажутся на земле, а монстр на них. Так у него просто будет больше закуски. Джон спросил себя, а не было ли у него в кармане оружия перед тем, как время замерло, и может ли он использовать его? В конце концов, одежда движется вместе с ним…
Ага, вот оно. Теперь у него хоть что-то есть.

* * *

Фальконер видел, как Джон начал открывать маленький серебряный пузырек. Потом на лице Джона возникла паника, он заорал: «ФАЛЬКОНЕР, ГЛЯДИ…», – и внезапно исчез. В то же мгновение рычащая и кричащая нечеловеческая масса молотящих конечностей свалила его на траву.
Одним плавным движением Фальконер перекатился и выхватил ствол. Перед ним предстал оживший абсурд.
В высшей степени деформированный монстр, бывший человек, отчаянно выл. Он пытался хлестнуть воздух всеми своими четырьмя зазубренными конечностями, кончавшимися огромными белыми зубами, и разрезать кого-нибудь поблизости. Но никак не мог, потому что куски материи связали его руки и ноги за спиной, как наручники. Над дергающейся и кричащей тварью стоял Джон, в крошечных черных жокейских трусах, и орал:
– Да! Пошел ты нахуй! Нахуй! Нахууууууууууй!
Фальконер отпрянул от монстра и вскочил на ноги. Джон посмотрел на него и заорал:
– Чего ты ждешь? Стреляй ему в рот!
Слово «рот» уже не было слышно из-за грохота выстрелов.
Спустя минуту Джон, запыхавшийся, с бьющимся сердцем, отвязал свои штаны от дергающегося монстра и надел их. Фальконер перезарядил револьвер. Он положил шесть пуль точно в пасть монстра, но Джон понятия не имел, убило ли это паука – он сумел убить только одного, которого утопил вместе с индейками. Нервно посмотрев на тварь, он внезапно вспомнил настоящую причину, по которой заставил Фальконера привести его сюда.
– Контейнер, – сказал он.
– Что?
– Зеленый контейнер, берем его из сарая и валим отсюда.
Фальконер подбежал к сараю и сказал:
– Его здесь нет.
– Черт! Они забрали его. Нет, погоди. Дэйв положил его в багажник Кэдди, пока я сжигал дом. Мы должны найти его. Что они сделали с брошенной машиной? Мы оставили «кадиллак» рядом с ларьком буррито…
– Если он загораживал движение, они его конфисковали. Может быть. Почему нам нужен этот контейнер?
– Поверь мне, он нам нужен. Или, скорее, нам нужно, чтобы он не попал в руки кому-то еще. О, погоди! Черт меня побери!
– Что?
– Мне пришло в голову, что я мог написать послание Дэйву на стене, своим дерьмом!
Фальконер не стал просить объяснений, а помчался к гаражу, в котором находился «порше», с Джоном на хвосте. На этот раз Джон точно знал, что слышит шаги. Быстрые шаги. Много шагов.
– Детектив… – как можно тише прошипел Джон.
– Слышу. Шевелись.
Огромную старую дверь гаража пришлось открывать вдвоем – все пружины сломались. Чертовски тяжелая работенка без помощи подъемника! Джон остался держать ее над головой, а Фальконер побежал внутрь, чтобы завести машину.
Шаги. Топот. В ночи что-то проснулось, вероятно разбуженное звуком выстрелов. Джон повернул голову и прищурился, глядя в ночь; нервные облачка дыхания вырывались в ночной воздух.
Толпа обогнула угол.
Перекрыла улицу.
Дюжины и дюжины шаркающих фигур, так много, что между ними не было видно просвета.
– ДЕТЕКТИВ!
Зомби быстро приближались, заполняя улицу, как прилив. Джон посмотрел в противоположную сторону и увидел, что монстры подходят и оттуда, и скоро они с Фальконером окажутся между молотом и наковальней. «Порше» завелся, и Джон начал вычислять время, которое нужно Фальконеру, чтобы выехать из гаража, взять Джона, выехать на улицу и пропахать толпу…
Шины были спущены.
В гараже было так темно, что он едва это заметил. Обе задние шины прокололи – искромсали, на самом деле, – и Джон догадался, что так же обстоит дело с передними. Он уже хотел рассказать об этом Фальконеру, но в это мгновение что-то коснулось его лица. Погладило, как пальцем. Только это, безусловно, не был чертов палец.
Этого было достаточно – Джон выругался и скользнул в гараж. Дверь захлопнулась, отрезав их от света.
– Детектив! Твои шины! Черт!
Голос из машины:
– ЧТО? ВНУТРЬ!
– НЕТ! МЫ…
Фальконер щелчком включил передние фары, осветив все помещение.
Внутреннюю поверхность двери гаража покрывал паук-долгоножка – запросто футов восемь в длину. Там, где полагалось быть телу, находилось человеческое лицо.
Тварь прыгнула.

125 минут до резни в лечебнице Фирф 

Я завязывал шнурки, когда в мою голову ворвалась мысль, из ниоткуда. Каким-то образом я почувствовал, что Молли ест мои бобы.
– Эй! Прекрати! Плохая собака! – Я оттолкнул ее морду от коробки. Она слизала соус с собственного носа и сбежала, вероятно унюхав еще какую-нибудь еду, которую можно украсть. Я обдумал, не съесть ли остаток бобов, хотя и загрязненных собачьей слюной, но решил, что еще не пал так низко. Уже собирался отправиться обратно в кровать и даже шагнул в главный вход, когда с лестницы прилетело соло на ударных, производимое быстрыми шагами. ТиДжей резко затормозил на полу и сказал:
– Крыша.
Я решил, что он рявкнул на меня, но он просто поспешил вверх по лестнице, и я побежал за ним. Там уже собралось человек двадцать, они стояли по краям, как голуби. Хоуп встретила нас, как только мы выскочили из двери, ведущей на крышу. Схватив меня за локоть, она подтащила меня к краю, словно собиралась сбросить вниз. Наклонившись поближе, она указала и прошептала:
– Смотри. Это тот самый взрыв, который мы слышали раньше.
– Лечебница, – сказал я.
– Смотри, они все зажгли фары, – сказал Ти-Джей, стоявший позади меня, – как в час пик в Атланте. Неужели все авто направляются на север? Точно, БИЭПИ драпает. В сторону хайвея.
– Великолепно. Давай и мы сделаем ноги.
– Я бы не стал использовать слово «великолепно». Похоже, положение стало настолько хреновым, что несколько сот человек в бронежилетах с автоматами решили, что они в опасности. И я не вижу ни одной причины, по которой они отключат защиту карантина. Наоборот, скорее, они усилят ее, верно? Держу пари, завтра здесь вместо двух беспилотников будет шесть или десять.
– С другой стороны, – сказал я, – если они отказались от попыток изолировать карантин, это означает, что именно сейчас парни с медалями на пиджаках собрались за овальным столом и пытаются сообразить, бомба какого типа лучше всего подходит, чтобы испарить несколько городских кварталов, и как бы покруче назвать операцию. Что-нибудь вроде «Очищающий рассвет».
– Черт побери, пацан, хорошее имя. Да я просто горжусь, что меня сожгут во время операции, которая называется именно так.
– Ты что, на самом деле не веришь, что план операции уже на столе?
– Не знаю, приятель. И десять минут назад тоже не знал.
– Не пойми меня неправильно, – сказал я, – но нам надо принять решение, и немедленно. Что бы я сделал? Я хочу посмотреть, не поможет ли мне моя собака найти дорогу отсюда. И я имею в виду сегодня ночью, если это возможно. Под прикрытием темноты, пока они растеряны и делают отсюда ноги.
– Угу. Ну, допустим, ты вырвешься на другую сторону ограды, и что тогда? Ты просто окажешься на улице, безоружный. Ты думаешь, что завтра отправишься на работу, в «Уолли», и отобьешь карточку, как будто ничего не случилось?
– Как я уже сказал, делай что хочешь. Но для меня выбор, не в клетке или в клетке – вообще не выбор.

* * *

Черт побери, я уже ненавидел эти ступеньки. Сотня чертовых ступенек, чтобы забраться на крышу, и даже больше, чтобы спуститься вниз. Я уже насчитал девяносто две, когда Хоуп, спустившаяся раньше, закричала.
Мы с ТиДжеем бросились вниз и нашли Хоуп, с ужасом глядящую на Молли. В челюстях собаки было что-то длинное, ужасное и мясистое. Я лишь через мгновение сообразил, что она держит кусок довольно свежего на вид человеческого позвоночника.
Черт возьми, а она серьезно проголодалась.

120 минут до резни в лечебнице Фирф 

Джон заорал и попытался промчаться прямо через дверь гаража, надеясь сокрушить ее, как Халк. Тем временем паук-долгоножка прыгнул, всеми своими ногами обняв машину.
Фальконера парализовало от страха ровно на 0.5 секунды, после чего он заорал: «ВНИЗ», – и навел на крышу свой пистолет-пулемет. Он нажал на крючок, и все вокруг загрохотало и засверкало. От монстра отлетали куски, но тот держался.
– ШЕВЕЛИСЬ!
Джон увидел задние фары «порше» в шести дюймах от лица. Он прыгнул в сторону, колеса закрутились, и «порше» задом разнес на куски дверь гаража. Огромные ошметки резины полетели в разные стороны, и «порше» сбросил с себя остатки шин. Машина, хромая, выехала на подъездную дорожку, съехала на траву, проехала через почтовый ящик и закончила дорогу в канаве, полной сухих листьев.
Джон тут же отметил для себя две новости, хорошую и плохую.
Хорошая: паук исчез; дверь гаража соскребла его с крыши.
Плохая: они с Фальконером покойники. Улица была полна зомби. Быстрых зомби. Тени с подергивающимися плечами, напряженными конечностями и безумными глазами. «Порше» бесполезно крутил колесами, голые ободья напрасно пытались выкопать машину из грязной канавы.
В это мгновение в Джоне погас слабый огонек надежды, и все внутри него стало странно холодным, темным и спокойным. Толпа нахлынула и затопила «порше». Детектива Лэнса Фальконера грубо выволокли из машины, как ребенка, и утащили прочь.
Для Джона все это происходило в полной тишине, куда-то исчезли отчаянные крики, ругательства и все остальное.
Джон едва успел подумать…
«Я не звезда фильма о зомби. Я просто парень в массовке, которого съели в первом же эпизоде».
…когда медведь обхватил его сзади.
Восемь тонких ужасных ног обвили его с с шеи до лодыжек и выбили воздух из легких. Ребра трещали. Торжествующий крик паука наполнил мир.

105 минут до резни в лечебнице Фирф 

Эми внезапно проснулась, вырвалась из кошмара, в котором что-то ужасное происходило с людьми, которых она любила. Она не помнила деталей, но и не нуждалась в них. Тот самый кошмар, что и всегда.
Она была потрясена тем, что вообще заснула. Если вам когда-нибудь понадобится доказательство того, что мы все пленники биологии, это оно и есть. Быть может, это ее последние минуты на Земле, но тело решило потратить их на сон, всю пачку. Джош тер пальцем по экрану своего мобильника, и Эми была уверена, что он играет в видеоигру.
На хайвее они были абсолютно одни. Им не встретилась ни одна машина, ехавшая навстречу, и они не видели никаких фар. Эми прошла вперед и села на пустое место пассажира рядом с водителем, Фредо. Он выглядел еще более испуганным, чем она. Они разговорились. Оказалось, что его фамилия Борелли, и он учился на пиарщика, но подумывал сменить предмет, потому что огромное число занятий вгоняет его в депрессию. Брат Фредо был морским пехотинцем, и его отец, и отец его отца. Отец Фредо сражался во время «Бури в Пустыне», дед во Вьетнаме. Брат побывал в Афганистане, а Фредо изучал PowerPoint. Он увлекался японским аниме, но не порнографией, заверил он ее. У него не было друзей или родственников в Неназываемом, но он надеялся, что с Дэйвом все хорошо. Они немного поговорили о «Звездном крейсере „Галактика“». Время пролетело, как и надеялась Эми, и вскоре Джо приказал Фредо свернуть с хайвея на проселочную дорогу, которая, как знала Эми, идет за озером, через лес и мимо фермы индеек/ фабрики зловония.
– Куда мы едем?
– Мы повернули с хайвея перед армейским дорожным заслоном, – ответил Джош. – Эта дорога идет вокруг озера, прямо в промышленную зону. Там стоят друзья. Мы проедем через зону и встретимся с ребятами из ОАЭЭ.
– Где они сейчас?
– В здании, брошенном БИЭПИ. Как мне представляется, БИЭПИ оставило там тонны оборудования и запасов. Но это означает, что они снаружи карантина и будут первыми, кого схватят, если карантин падет. Так что наше первое по порядку дело – встретиться с ними и узнать состояние дел. Но это укрепленное здание, и нам придется вооружиться. Все пройдет хорошо.
Оказалось, что Джош не полное трепло – солдаты, стоявшие на блокпосте, после короткого разговора с Фредо пропустили фургон. Но потом, спустя несколько миль, встретился второй блокпост, раз в десять страшнее первого. Здесь дорогу перегородила устрашающая стена из черных автомобилей и мужчин в еще более устрашающих черных защитных костюмах. За защитными щитками все они носили очки ночного видения или что-то в этом роде, которые ночью отсвечивали красным, делая их похожими на причудливых демонов.
– Джош? Что это? Где…
Джош заставил ее замолчать, но Эми подумала, что он выглядит так, как будто из всех сил пытается не обкакаться. Армия одетых в черное людей с навороченными автоматами заполнила автобус, их красные глаза плыли в ночи. Дула были подняты, словно они были готовы разрисовать внутренности фургона красным. Один из охранников подошел к Фредо, и тот ему что-то сказал. Судя по всему, Фредо назвал пароль или что-то в этом роде, который получил от ОАЭЭ. Боец ничего не ответил, но вернулся и поговорил с кем-то еще. Наконец, после нескольких напряженных минут, он махнул рукой. Эми и семеро членов «Взвода Противодействия Зомби» проникли в эпицентр эпидемии.
В большей части города света не было, все магазины закрыты, но так было бы и раньше, поскольку стояла глухая ночь. Телефон Эми все еще не ловил.
– Мы в шести кварталах от цели, – сказал Фредо. – Все еще ничего от ОАЭЭ?
Джош постучал по своему лэптопу и сказал:
– Да. В последний час все линии перерезаны.
– Скорее всего, мы слишком близко к городу, – сказала Эми. – Здесь вся беспроводная связь блокируется или типа того. Вроде они могут что-то посылать, но мы не принимаем их сообщений.
– Вероятно, так оно и есть, – с сомнением сказал Джош. – На самом деле я не знаю, как раньше они посылали сообщения, несмотря на отключенное электричество.
– Вау, что это? – сказал Фредо. – Видите огоньки?
– Карантин, – ответил Джош. – До всех этих событий – обычная городская больница. Они осветили периметр. Поглядите на изгородь.
– Господи Иисусе, – выдохнул Фредо. – Они… прямо… там. Они прямо там, за изгородью. Господи Иисусе.
Эми могла видеть, как в воображении Фредо крутятся образы созданий, шаркающих за оградой. Или, может быть, она приписала Фредо то, что делала сама.
И Дэвид там, среди них.
Погоди, а что это за объявления на ограде? В свете одного из прожекторов она увидела рекламу «Макдональдса» – жареные колбаски.
Толстяк с длинным автоматом – Эми узнала «автомат, который все плохие парни используют в фильмах о Вьетнаме» – сказал:
– Что мы будем делать, если они заражены?
– Действовать по обстоятельствам, – ответил Джош, что, по мнению Эми, означало: «Мы развернемся на 180 градусов и поздравим себя, что попытались». Фургон проехал мимо карантина и направился прямо к самому жуткому зданию в городе: бывшей туберкулезной лечебнице, старому унылому строению, похожему на гигантскую закопченную глыбу, которую кто-то выудил из болота; рядом стояло похожее здание, но поменьше, и они оба возвышались над окружавшими их мертвыми деревьями.
– Ну и ну, – сказала Эми. – Это место не выглядит безопасным.
Бо́льшее здание было повреждено, из огромный дыры в одной из стен струился дым. По двору было разбросано самое разнообразное оборудование. Эми увидела коробки с припасами на поддоне и, по меньшей мере, два капюшона от защитного костюма, валявшихся в сорняках. Либо их всех убили, либо они в панике убежали. И сидевшие в фургоне детки из колледжа назвали это их новым безопасным домом.
– Готов поспорить, – сказал Джош, – что это было самое безопасное место в городе. Федералы проделали хорошую работу, укрепив все окна и двери, и ОАЭЭ говорит, что внутри осталось много еды и оружия.
Фургон остановился. Эми уставилась на огромную дымящуюся дыру, и в ее воображении тут же возник образ какого-то создания размером со слона, которое, изрыгая огонь, разносит стену кулаками.
«Так, кончай шутить, Салливан».
– Там, за стеной с дырой, находится спортзал, – сказал Джош, – но ОАЭЭ запечатало его, так что через нее невозможно попасть в остальное здание. Мне кажется, что взорвался бак с кислородом.
– Они пытались убить акулу?
– Что?
Эми не ответила.
– Ты захватил сигнальные ракеты? – спросил Джош у Фредо.
Фредо без единого слова протянул руку в бардачок и вытащил оранжевую ракетницу с комически расширенным дулом. Он опустил боковое стекло, направил ракетницу в небо и выстрелил. Газон окатило светом, и в небо взлетела крошечная белая звезда, которая немного повисела там и стала лениво падать обратно на землю.
– Предполагается, что они ответят светом из одного из окон. У них есть фонарик или что-то похожее, и они зажгут его и погасят.
Все уставились в темноту. Прошли минуты. Никаких огоньков.
– Может быть, они его не видели.
– Давай вторую, – сказал Джош. – У тебя есть красная? Может быть, они не заметили первую.
Еще одна ракета. Еще одно ожидание. Никакого ответа из здания.
– Черт побери, – сказал парень с вьетнамским автоматом. – Как в аду. Может быть, пора делать ноги.
– Слушай, – сказал Джош, – мы за этим и приехали сюда, Донни. Если им нужна помощь, они ее получат. Именно для этого мы привезли столько снаряжения. Здесь – настоящее дело, и мы приехали не для того, чтобы сыграть с зомби в видеоигру и подрочить в сторонке. Загружаемся и выходим.
Эми в конце концов заговорила и сказала то, что хотела сказать последние два с половиной часа. Она знала, что это бесполезно, но должна была попытаться:
– Джош… Я бы хотела, чтобы вы оставили все оружие.
– И чем мы будем защищаться? – спросил вьетнамский автомат, Донни. – Крепким словцом?
– Почему? – спросил Джош.
Эми набрала полные легкие воздуха:
– Я не знаю, как сказать, чтобы не задеть твое эго или еще что-нибудь, но, заряжая свою винтовку, ты четыре раза невзначай направил ее на меня. Джош… я очень впечатлена тем, что ты делаешь; ты ошеломил меня тем, что решился на эту поездку. Но ты не знаешь, что делать с этой штукой. И мне кажется, на самом деле есть только один процент того, что винтовки вам понадобятся, и девяносто девять процентов того, что на вас выпрыгнет уличный кот, и вы начнете палить друг в друга. И по мне.
Джош засмеялся.
– Я не шучу. Вы – не пиксели на экране. Вы из плоти и крови. Если ты перепугаешься и выстрелишь в своего друга, он умрет, и умрет навсегда или окажется на каталке. И ты будешь жить с этим всю жизнь. Оставьте ружья здесь. И если внутри что-то есть, то, скорее всего, мы выживем потому, что добежим сюда, а не потому, что вы попытаетесь стоять столбом и вести себя как в фантастической видеоигре. А ружья замедлят вас, Джош.
– Я обещаю, что мы будем осторожны.
– Нет, вы не будете, потому что вы не обучены понимать, что такое «осторожность». Джош, я прошу вас.
– Я прошу прощения, но…
– Если вы оставите здесь ружья, я обещаю, что пересплю с тобой, когда мы вернемся. Могу записать свои слова. Я не шучу. Твои друзья смогут наблюдать. Могут даже снимать на видео.
– Перестань. Мы не пойдем туда без защиты, и точка. И это не фантастическая видеоигра; говоря так, ты оскорбляешь нас.
Не переставая говорить, Джош прикрепил к своему дробовику маленькое электронное устройство. Эми подумала, это что-то вроде модного прицела, но Джош щелкнул пальцем по своему ноутбуку, и на нем появилось окно с видео. Он махнул дробовиком, и изображение послушно изменилось. Устройство оказалось беспроводной подствольной камерой.
Вручив лэптоп Эми, он сказал:
– Если мы не вернемся назад, загрузи видео на ЮТуб. Мир должен узнать о том, что здесь происходит.
– О, – сказала Эми, – разве я не иду?
– Мы берем ружья – нет, послушай, – потому что в первую очередь мы должны быть уверены, что все чисто. Потом мы вернемся за тобой. И не гляди на меня волком. Мы не сексисты, Фредо тоже останется здесь, а он уж точно мужик. Он останется за рулем, с работающим мотором, на случай, если нам потребуется быстро смыться. Ты будешь смотреть прямую трансляцию, через мою подствольную камеру. Если дела пойдут плохо и все будет выглядеть так, как будто мы не сможем вернуться, уезжай, не колеблясь ни…
– Так и сделаю. Фредо, слышал? Если я скажу «уезжай», мы уедем, верно?
– Ага. Я сразу давлю на газ, если услышу выстрелы и крики.
– Договорились, – сказал Джош. – Итак, Эми, твое новое поручение: ты отвечаешь за то, чтобы Фредо уехал только в случае крайней необходимости.
А людям в фургоне Джош сказал:
– Регуляторы, подъем.
Все встали. Один парень прицепил к своему ружью фонарик и нажал на него. Парнишка сзади надел мешковатые очки ночного видения.
– Помните, – сказал Джош, – необходимо беречь патроны. Это не видеоигра, и по дороге мы не найдем новые. Короткие контролируемые очереди. – Он повернулся к Эми и добавил: – Я вернусь. Обещаю.
Джош глубоко вздохнул и открыл боковую дверь. Налетел порыв холодного воздуха. Ветер со свистом проносился через раненое здание, и Эми внезапно очень сильно захотелось, чтобы дверь опять закрылась на замок, и теплый металлический кокон закрыл их от того, что было снаружи.
Перестань.
Мальчики один за другом прыгали в темноту, и Эми услышала, как Джош сказал: «Заткните уши». Все вынули наушники или заглушки и вставили их в уши. Как защиту от ужасных криков монстров, о которых рассказывал Джон.
Дверь за ними хлопнула, закрываясь. Эми взглянула на ноутбук и увидела окрестности лечебницы; камера передавала трясущееся и нечеткое изображение, внизу виднелось дуло дробовика. Это придавало всему происходящему оттенок нереальности. Словно она вовсе не сидела посреди заброшенной туберкулезной лечебницы, очевидно набитой ползающими монстрами, а смотрела какое-то глупое видео, показываемое компьютером.
Камера попрыгала по территории лечебницы, приблизившись к главным дверям старого здания. У парня слева от Джоша на ружье был фонарик, и луч света дико обежал ближнюю лужайку, как будто человек, державший его, скакал на механическом быке. Изображение стабилизировалось, когда Джош добрался до больших деревянных дверей. Парень с фонариком схватил одну из латунных рукояток, старых и пятнистых, и потянул. Заперто. Джош постучал и сказал:
– Привет. Меня зовут Джош Кокс, я здесь вместе с командой из шести человек, все вооружены и не заражены. Мы предлагаем ОАЭЭ свою помощь. Есть здесь кто-нибудь?
Ничего. Они уставились на запертую дверь как группа шимпанзе, глядящая на мотор автомобиля.
– Мы ехали сюда, э, следуя вашим последним сообщениям, пока не так давно канал не перестал работать. Здесь есть кто-нибудь? Принц Спаун? Лютоволк?
Изображение метнулось вниз, когда Джош, вероятно, направил ружье на землю.
– Я могу открыть замок, – крикнул парень с фонариком, но другой голос проорал:
– Нет, ты не сможешь. – Из-за заткнутых ушей все были вынуждены кричать, чтобы их услышали.
– Они, вероятно, забаррикадировали дверь, – проорал Джош. – Наверно, есть какая-то другая, через которую они выходят. Обойдем здание. Будьте внимательны.
Изображение опять прыгнуло на уровень плеч, и Зомби-Взвод Хипстеров осторожно пошел вдоль стены здания, свет фонарика метался вперед и назад, освещая заколоченные окна и сугробы мертвых листьев у фундамента. Они искали другой вход.
Наблюдать за ними через видео было очень мучительно. Когда луч фонарика оказывался вне поля зрения камеры, изображение становилось совершенно черным – маленькая беспроводная камера не имела встроенного ночного видения. Эми оторвалась от ноутбука и выглянула из окна фургона как раз в то время, когда группа исчезала за углом здания. Шедший сзади парень в очках ночного видения, выглядевший мальчишкой лет тринадцати, размахивал ружьем. Он следовал за остальными шестью именно так, как видел в каком-нибудь фильме. Или в мультфильме. Когда обогнул угол, Эми с Фредо остались по-настоящему одни.
– Ну, – сказала она. – И как быстро может двигаться эта штука?
– Зависит о того, – ответил Фредо, – сколько народу я должен буду задавить, по твоей просьбе. А вообще-то эта вещь послушна, как дирижабль.
Эми вернулась к ноутбуку и в окне с видео увидела, что группа остановилась. На подствольной камере стоял слабый микрофон, и слова с трудом пробивались через фоновый шум. И каждый раз, когда налетал порыв ветра, все заглушал звук, похожий на грохот океанских волн. Наконец шум утих настолько, что она услышала, как Джош спросил:
– Где?
– Прямо здесь, черт побери, – проорал Фонарик. – За тачкой.
Она не могла видеть, на что они смотрели, так как Джош имел неприятную привычку направлять камеру на место, которое было никак не связано с делом, любил целиться в свои ноги, затянутое облаками небо или голову одного из своих друзей. Наконец камера показала Фонарика, стоявшего на карачках и изучавшего землю перед собой. Он что, потерял контактные линзы? Джош подошел поближе, обогнул заржавевшую тачку, которую кто-то оттащил с дороги, и Эми увидела, что они нашли окно подвала. Стекло, похоже, выбили несколько десятилетий назад. Если окно и было заколочено, то не сейчас.
В микрофоне выл ветер, стирая куски разговора.
– …не может быть, чтобы они оставили это в таком…
– …не видно никого…
– …привет. Кто-нибудь меня слышит? Меня зовут Джош Кокс…
– …нет, давай войдем…
Фонарик направил свой луч света в окно, и парень с вьетнамским автоматом – Донни – опустился на четвереньки и, извиваясь, полез в здание; благодаря зазубренным кускам разбитого стекла это выглядело так, словно кирпичный рот проглотил его целиком.
Сначала ничего не происходило. Эми почувствовала, что ее мочевой пузырь схватило, пока темное окно подвала колыхалось в окне камеры. В конце концов, оттуда высунулись руки Донни и жестом показали, что все чисто. Следующим шел Джош, но камера осталась снаружи, потому что он отдал кому-то свое ружье, чтобы освободить руки. Картинка металась туда и сюда, пока ружье передавали взад-вперед, но мгновением позже Эми уже смотрела на темную комнату, выглядевшую как старый кафетерий с выцветшим кафельным полом, похожим на черно-красную шашечную доску. Камера метнулась обратно к окну, потом перешла на пол и показала выброшенный лист древней фанеры, ощетинившийся изогнутыми гвоздями.
– Они забаррикадировали окно, – проорал Джош, – но кто-то снял фанеру изнутри.
Еще один парень залез внутрь через окно, и рядом с камерой сказали:
– Говорю тебе, чувак. Они эвакуировались, вероятно по той же причине, что и федералы. Скорее всего, мы проехали мимо них, когда ехали сюда.
– Ты говоришь с облегчением, Миллс.
– Чувак, когда нам никто не ответил, я подумал, что мы вроде как найдем место, полное трупов.
– И я тоже.
– Ну, если ты предлагаешь трубить отбой, меня ты уже убедил.
– Нет, пока мы не осмотрим все здание, – громко и четко сказал Джош. Эми решила, что Джош как раз сейчас вспомнил, что все записывается для загрузки на ЮТуб, возможно посмертной.
Все шестеро уже забрались в кафетерий, и кто-то крикнул:
– Смотрите, мы точно знаем, что они были здесь. И оставили фонарь.
Камера нашла зеленый пропановый походный фонарь, валявшийся в углу.
– Кто-нибудь знает, как зажечь его? – крикнул один из них. Никто не знал. Около десяти минут они базарили вокруг фонаря, и Эми кричала в монитор ноутбука, умоляя их вернуться, ради Христа, но они все-таки его зажгли.
С фонарем в руке они вышли из кафетерия в коридор. Первым шел парень с фонариком, прямо за ним Джош с подствольной камерой. Человек с найденным фонарем шел за ним, отбрасывая перед группой мягкий свет и искаженные тени. Команда исследовала две другие комнаты, используя смешной метод спецназа, который Эми видела в кино: парни с винтовками становились по обе стороны двери, пока Джош открывал ее пинком ноги. Оба раза комната оказывалась пустой. Эми совершенно ничего не знала о методах спецназа, но, судя по тому, на что смотрела камера, Джош, входя в новую комнату, никогда не проверял, что находится слева и справа. На ее нетренированный взгляд, эти парни очень легко могли попасть в ловушку, и это только укрепило ее мнение, что они знают о том, как входить в здание с винтовкой в руке еще меньше, чем она. Они достигли двери, на которой было написано: «ЛЕСТНИЦА», – опять повторили танец «вход в комнату» и начали спускаться во второй подвал. Добрались до короткого коридора с комнатами, похожими на офисы – пустыми – и одной очень серьезно выглядящей металлической дверью. Большой замок, стальная решетка вместо окна. Одна из тех самых дверей, которые вы видите в тюрьме.
И она была открыта.
Пройдя через нее, мальчики вышли в коридор, который Эми показался похожим на тюремный блок. С каждой стороны ржавые металлические двери, некоторые камеры открыты. Внутри одной, которую они проверили, – кровать, умывальник и туалет.
Эми решила, что здесь держали не туберкулезных пациентов.
Кто-то рядом с камерой спросил: «А это что такое?», Джон направил дробовик с камерой на пол. То, что лежало там, показалось Эми чудовищным, страшнее могла быть разве что отрезанная голова клоуна.
Старый и рваный плюшевый медведь.
По спине пробежал холодок, и в первый раз она задумалась, а не спросить ли Фредо, как пообщаться с парнями и заставить их вернуться обратно, придумать другой план.
Кто-то за камерой крикнул:
– Черт побери, чем это воняет?
– Может быть, где-то есть старая сточная труба?
Свет фонарика вернулся в кошмарный коридор. Кто-то попробовал одну из закрытых дверей. Заперта. Они заглянули во все открытые. Ни людей, ни зомби.
В футе от Эми чей-то голос сказал:
– Ничего?
Она едва не выпрыгнула через крышу фургона. Но это был Фредо, который глядел в ноутбук через ее плечо.
– Они внутри, – сказала Эми. – Нашли окно, через которое вползли внутрь. Пока все пусто. Сейчас они на подземном этаже.
– Ребята? – спросил кто-то с экрана. – Что это? Здесь, на полу?
Камера поползла по полу, не находя ничего, пока не добралась до какой-то двери. Из-под нее что-то сочилось.
– Бог мой, а это еще что? Кровь?
– Нет, это не кровь, приятель. Понюхай ее.
– Говорю вам, прорвало канализа…
– Шшш. Слушай.
Эми не слышала ничего через динамики ноутбука. Донни, единственный парень в поле зрения камеры, вытащил из одного уха затычку и напряженно прислушивался, как собака.
– Там, внутри, что-то есть.
Все замолчали.
– Слышите? Кто-то скребется.
– Твою же мать, – сказал кто-то.
Джош направил дробовик с камерой на дверь и сказал:
– Не заперта. Смотрите, она даже слегка приоткрыта. Донни, распахни ее. Распахни и быстро вали от нее.
Рука, по-видимому принадлежащая Донни, медленно протянулась, откинула засов на двери и отпрянула обратно. Дверь распахнулась и…
– О СУКА, ТВОЮ ЖЕ МАТЬ.
Паника. Камера завертелась.
– ЧТО ЭТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ? О ЧЕРТ, ДЕРЬМО ЭТО, ДЕРЬМО ЛЬЕТСЯ ИЗ…
– ОН ЕЩЕ ЖИВ, ДЖОШ, ОН ЕЩЕ ЖИВ! ПОЧЕМУ ОН ЕЩЕ ЖИВ?!
– УБЕЙ ЕГО, ЧЕРТ ПОБЕРИ! УБЕЙ ЕГО!
Звук, как будто что-то ударило в металл. В поле зрения опять появился дверной проем и кто-то закрыл дверь ударом ноги. Камера отпрянула назад – Джош отпрянул назад. Кто-то всхлипывал:
– Боже, о боже. Это его рот? Что это? Это человек? Что они сделали с ним?
– Что такое ОАЭЭ? – спросил кто-то. – И это один из их парней? Ублюдок.
– Мы не можем оставить его так, приятель, мы не можем. Иисус…
Камера опять посмотрела на пол, на коричневые лужи. Потом метнулась вбок и показала другие двери.
Из-под всех дверей что-то сочилось.
Камера пробежала до конца коридора, где была единственная запертая дверь с частично разбитой табличкой, на которой было написано: «ХОЗБЛ».
Дверь была изрешечена пулями.
– Ребята, – прошептал Джош. – Ребята, внимание.
Свет фонарика завертелся и осветил дверь. Кто-то за камерой начал молиться:
– О боже, боже, боже…
– Эми, – сказал Джош, – если ты еще это видишь, постарайся спасти видео. Если я не вернусь, скажи моим родителям и сестре, что я их люблю. Все, снять ружья с предохранителей.
– Джош! – крикнула Эми. – Назад! Назад в фургон! Сейчас!
– Он тебя не слышит, – сказал Фредо.
Поле зрения камеры закачалось, и в видеоокне появилась дверь «ХОЗБЛ». Джош сделал знак свободной рукой, а Донни и еще один парень, которого Эми еще не видела в камере, оперлись о стену по обеим сторонам двери. Джош встал перед ней. Слева и справа появились дула ружей.
– На счет три, – сказал Джош. – Один, два…
Изображение затряслось. Треск – по двери ударила нога. Но за ним не последовал второй треск – разлетевшегося на куски дверного косяка. Вместо этого ботинок ударил еще раз, и еще. В конце концов дверь открылась.
Камера заметалась, когда все вбежали в огромную комнату, заполненную ржавыми трубами, механизмами, бочками и ящиками.
– ПОЛ! ПОЛ!
Камера посмотрела вниз. Эми завизжала.
Кто-то или что-то извивалось по полу комнаты. В свете фонарика появились ищущие руки. Лицо. Тварь на полу потянулась к ноге Джоша, и он ее отшвырнул. Люди закричали. Джош закричал.
– ДОННИ! ВОЗЬМИ…
– ЭЙ! НЕТ!
Скрежет ботинок по полу, выдохи и крики. Запрыгал свет фонарика. Камера заметалась, что-то схватило парня с фонариком и отбросило его назад. Свет прыгнул на заднюю стену комнаты…
Зомби. От стены до стены. Шаркающие, обмазанные в грязи, движущиеся вперед.
– ОНИ ВЫХОДЯТ ИЗ СТЕН. ОНИ ВЫХОДЯТ ИЗ ГРЕБАНЫХ СТЕН!
Парень с фонариком вернулся на экран, его автомат заревел. Сначала Эми услышала выстрелы через ноутбук, и спустя полсекунды эхо донесло их из здания. Только сейчас она с ужасом до конца осознала, что все это происходит внутри здания, находящегося прямо перед ней, в точности за наглухо закрытыми дверями. Очевидно, то же самое пришло в голову и Фредо, который мгновенно сел за руль и пристегнулся.
Видеоокно стало черным. Свет фонарика погас. Крики.
– МИИИЛЛССС!
– БОЖЕ НАЗАД!
– РОН ИСЧЕЗ. ОНИ ВЗЯЛИ РОНА. УХОДИМ!
Все больше шуршания и толчеи вокруг камеры. В конце концов появился свет. Он шел от фонаря, находившегося в коридоре, там, где они оставили – на полу перед сочащейся дверью. Изображение тряслось, Джош выбежал наружу.
Камера опять повернулась к двери «ХОЗБЛ». Никто не последовал за Джошем. Изображение застыло, слышался звук тяжелого дыхания Джо-ша, шептавшего:
– О-боже-о-боже-о-боже…
Из-за двери донеслись крики. Потом выстрелы. Изображение опять прыгнуло. В камеру смотрел Джош, смотрел в дуло своего дробовика. Он выглядел мальчиком лет десяти. Пот покрывал его волосы и лоб, по щекам текли слезы, из губ бежала кровь.
– Мама, папа, Хейли, – сказал он в камеру. – Я люблю вас. Весь остальной мир. Меня зовут Джошуа Натаниэль Кокс. Я был свидетелем первых выстрелов в З-Войне. Эми, уезжай. Сейчас. Мы собираемся сдержать их так долго, как сможем, но мы не сможем остановить их. Они собираются сесть вам на хвост.
Что-то тяжело ударилось в дверь. Джош закрыл глаза и сглотнул. Поле зрения ламеры качнулось обратно, изображение нырнуло вперед, быстро, Джош кинулся в бой. Он остановился только для того, чтобы подобрать фонарь, потом ударил ногой дверь «ХОЗБЛ» и бросил фонарь в массу колотящих конечностей.
Летящий фонарь осветил абсолютный хаос. Тела лежали на телах. Из дул ружей вырывались полосы огня. Комнату наполнял оружейный дым.
Из толчеи появилась, шатаясь, большая, покрытая кровью женщина-зомби со спутанными волосами, которые делали ее похожей на Медузу-Горгону. Камера и дуло ружья нашли центр цели и высвободили адское пламя, которое разорвало грудь зомби. Она издала нечеловеческий крик и упала, огонь охватил ее рваную одежду.
Камера двинулась налево. Темнокожий зомби пытался вырвать ружье у члена отряда. Джош опять высвободил Дыхание Дракона, отрезав у цели плечо. Зомби отшатнулся назад, и Джош опять выстрелил, и опять. Каждый выстрел зажигал смертельную римскую свечу. Джош кричал, боевым криком. Рядом с ним появился Донни и открыл огонь из вьетнамской винтовки. Бок о бок они вошли в комнату.
– ДЖОШ! ЭТО Я! НЕ СТРЕЛЯЙ!
Камера показала парня с фонариком, шаркающего по сплетению лежащих на полу дымящихся тел. Он присоединился к ним обоим, и все трое превратили комнату в стрелковый тир.
– ГДЕ МИЛЛС? – крикнул Джош.
– ОНИ ЕГО ВЗЯЛИ! ОНИ ВЗЯЛИ ВСЕХ, КРОМЕ НАС.
– Я ВСЕ! КОНЧИЛИСЬ ПАТРОНЫ!
– НАЗАД! – заорал Джош.
Камера опустилась к фонарю, лежащему на полу. Дуло в самом низу изображения опять заревело, и фонарь превратился в огненный шар.
Окно на мгновение стало белым, потом наступила полная темнота. Звуки битвы растаяли, слышалось только трио торопливых шагов и тяжелое дыхание. Остатки отряда выскочили в зал.
– ЭМИ! ФРЕДО! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ГОТОВЬТЕСЬ К НЕМЕДЛЕННОЙ ЭВАКУАЦИИ!

Двумя часами ранее… 

– Твою же мать! – воскликнул ТиДжей при виде Молли с окровавленным куском мяса в зубах. – Отойдите от нее! Назад!
– Успокойся, – сказал я. – Не думаю, что она вырвала позвоночник у живого человека.
– Откуда ты знаешь?
– Смотри, на ее морде и лапах нет крови. Мне кажется, что она нашла его. Так что давай узнаем, чей это позвоночник.
Хоуп уже шла через холл мимо мертвых лифтов. И на ходу смотрела на пол.
Кровь. Размазанная кровавая дорожка там, где Молли волокла добычу. ТиДжей подошел к Хоуп, положил руку ей на плечо и взял на себя исследование. Я заставил Молли бросить позвоночник и схватил ее ошейник. И волок ее за собой вслед за ТиДжеем, словно мы были командой Скуби-Ду. Мы спустились на два этажа и оказались у двери в подвал, на которой было написано: «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». За ней находился темный коридор – ни окон ни света. Не говоря ни слова, Хоуп вынула фонарик, включила его и передала ТиДжею.
Кровавая дорожка закончилась на полпути в вестибюль, наверно на том месте, где кусок позвоночника стал слишком тяжел для Молли, чтобы нести его в зубах. Здесь в коридор выходило три двери: туалет для сотрудников, комната отдыха и дверь, на которой было написано: «КОТЕЛЬНАЯ».
Туалет оказался чистым. Ну, не очень чистым, но трупов в нем не было. В комнате отдыха при свете свечи спокойно ели несколько человек. Мы вернулись в вестибюль и уставились на дверь в котельную.
ТиДжей сказал, что он пойдет первым, так как фонарик есть только у него, и я решил, что это хороший план. Он оперся плечом о дверь, держа фонарик как пистолет, но затем повернулся ко мне и спросил:
– Ты идешь, человек-паук?
Вероятно, я был в каком-то смысле расширением ТиДжея, хотя он и не упоминал, что вызвался идти от имени нас обоих.
Хоуп с Молли остались позади нас в коридоре. ТиДжей толчком распахнул дверь и тут же осветил один угол, потом другой. Точки засады, насколько я понимаю. Но никого не было. Справа от нас стояла массивная мертвая машина, пара огромных железных бочонков лежала на боку, из них выходили шланги, настолько толстые, что в них мог бы пролезть енот. Котел. ТиДжей подошел к ним, заглянул за цилиндры, осветил бетонный пол. Ничего. Потом свет нашел на противоположной стене комнаты еще одну металлическую дверь, по краям которой шелушилась краска и виднелись пятна ржавчины, и я понял, что мы еще не закончили.
Дверь была приоткрыта, и собака вполне могла проскользнуть через щель. На полу виднелись кровавые пятна. ТиДжей направился к щели, а я спросил себя, почему мы не позвали Оуэна с его револьвером. Что мы будем делать, если какой-нибудь зомби с пауком внутри прыгнет на нас со стены? Умрем, чтобы послужить предупреждением остальным? Какова наша роль в этой пьесе?
ТиДжей распахнул дверь. Та же самая процедура свет-угол-свет-угол – везде чисто, за дверью чисто. Внезапно мы оказались в комнате из прошлого века – голые кирпичи на каждой стене, черные от грязи и обвитые паутиной. Остаток первоначального здания, похороненный под множеством перестроек. ТиДжей повел фонариком по полу и наткнулся на пару мертвых глаз, глядевших с белого лица, обрамленного спутанными волосами, запятнанными кровью. Женщина средних лет. Еще одета в зеленый комбинезон, но все, начиная с грудной клетки, было белыми костями, прикрытыми разодранными багровыми ленточками кожи.
– Черт. Ронда.
– Хорошо. А кто второй?
ТиДжей не видел второе тело, но я указал на него, и тогда он направил свет на мужчину, лежавшего у дальней стены лицом вниз. Тот выглядел так, будто его зад разнесли гранатой. Живот казался плоским и сжатым, выпотрошенным сзади. Позвоночника не было.
ТиДжей вздохнул:
– Их забрал Карлос.
Он подошел к трупу, лежавшему ничком, и приподнял ногой голову.
– Не знаю этого парня. – Потом ТиДжей еще раз обвел светом пол и удостоверился, что «Карлоса» здесь нет.
– Кстати, – сказал я, – кто такой этот «Карлос»? Что он еще делает, за исключением того, что выедает у людей задницы?
ТиДжей пожал плечами:
– Не знаю у него других способностей. Смазливый маленький чувак-латинос. Мы сразу определи, что он инфицирован, но парень не проявлял никаких признаков и, похоже, сам об этом не знал. Так что мы ничего ему не сказали. Но однажды, без всякого предупреждения, он трансформировался прямо у нас на глазах, как Оптимус Прайм, если бы тот был из мяса и костей. Превратился в кошмарную тварь, чем-то похожую на штопор, и зарылся в землю. Выходит, когда голоден. Или когда кто-нибудь садится на землю. Смотри.
Луч света уперся в дыру на задней стене, достаточно большую для того, чтобы в нее мог вползти человек; на полу под ней была кучка поломанных кирпичей. ТиДжей подошел к ней, и я сказал:
– Слушай, давай позовем Оуэна. Для этой операции нужна пушка и…
– Тебе надо посмотреть на это. Зацени.
Я очень медленно подошел ближе, пытаясь заглянуть в неровную дыру.
– Вроде бы там другая комната или…
– Гляди внимательнее.
Туннель. Мокрый, грязный и переполненный насекомыми. Красные кирпичные стены, сводчатый потолок. Где-то футов пять в высоту и ширину, но очень много пространства занято ржавыми железными трубами, бегущими по стенам.
– Старый паровой туннель, – сказал ТиДжей. – Связь с другим зданием.
– Каким?
– Не знаю. Быть может, тем, которого уже нет. Проползем и узнаем.
– Нет, спасибо. Мы и так знаем, что он кончается за периметром. За любыми патрулями. Человеческими или механическими.
– Потому что твоя собака попала внутрь.
– Ага.
Хоуп, ждавшей в вестибюле, ТиДжей крикнул:
– ВСЕ ЧИСТО, ДЕВОЧКА. МЫ ВЫХОДИМ!
Я направился к двери и сказал:
– Мне разрешено позвать весь карантин на собрание, или это может сделать только Оуэн?
– Погоди секундочку, для чего тебе нужно собрание?
Я резко остановился у двери в коридор, повернулся лицом к ТиДжею, понизил голос и сказал:
– Ну… посмотреть, кто еще хочет попытаться сбежать из этой долбаной тюрьмы.
– И ты хочешь, чтобы все об этом знали?
– А почему нет?
– Даже красные?
– ТиДжей, я не думаю, что цвет команды что-то значит за этими оградами.
– Я говорю не об этом. Я говорю о том, что ты хочешь вывести из карантина где-то сто пятьдесят пациентов с высокой степенью риска.
– Да ну, остынь. «Высокая степень риска» – так мы говорим о новичках, верно? Все остальные проверены на пауков.
– Оуэн не проверен. И еще много кто. Да, новичков мы проверяем всех, но тьма народа здесь что-то вроде дедов, потому что когда мы предложили проверить всех, Оуэн стал размахивать револьвером.
– Но если они не превратились в монстров до сегодняшнего дня, значит, мы можем быть уверены, что…
– Ты уверен? Мы вообще не знаем, когда Карлос подцепил эту заразу. И девица, которую ты едва не пропустил, она неделю ходила в таком же виде, как ты и я, с паразитом внутри. Она сама сказала. И сколько таких, как она, у нас здесь сидит? Подумай об этом, и сейчас. Если ты выведешь кого-нибудь за эти ворота, ты будешь отвечать за все, что они могут сделать снаружи.
– Но я отвечаю и за то, что будет, если я оставлю здесь неинфицированных людей, и их сожгут, когда военные сбросят сюда ядерную бомбу.
– В этом ты прав.
– Черт побери, ТиДжей.
– Послушай. Допустим, ты прав. Допустим, они собираются превратить всю больницу в кратер. И это означает, что кто-то должен заставить их передумать. Те, кто вырвется отсюда, должны сразу же сообщить по командной цепочке, что здесь, в карантине, заперты невинные и неинфицированные люди. Так что эта группа должна будет действовать как представители тех, кто внутри. Нужно представить карантин с хорошей стороны. Значит, надо отправить людей, про которых мы знаем, что они чистые. Они будут послами во внешний мир, верно?
– Но мы не знаем, сколько времени у нас осталось…
– Я еще не закончил. Если, с другой стороны, мы поможем инфицированным выбраться в город, и они начнут сеять хаос да еще размножаться, тогда некоторые чуваки посмотрят на карту с маленьким красным кружком вокруг больницы и нарисуют большой красный круг вокруг всего города. Верно? И, подумай, внутри него окажется твоя девушка. И Джон, и вообще все в этом городе, кто тебе не безразличен.
– Включая заведение, где делают кубинские сэндвичи.
– Ага, и коктейль «Куба Либра». Ты пробовал их кофе, приятель? Мы не имеем права дать бомбе сжечь это место.
– Помнишь официанток?
– Мммм. Кто бы не отвечал там за прием на работу, он, безусловно, любит толстые задницы.
– Порядок, договорились. Кто с нами идет?
– Ну, человек-паук, похоже, нам придется принять трудное решение.

* * *

В коридоре за котельной нас с ТиДжеем ждали семеро. Вдобавок к Хоуп там стояли Каталка с Кори (курчавый юноша, приехавший в грузовике прямо передо мной), старик, чье имя я не знал, Ленни (невысокий и лысый белый парень, который выглядел как Виззини из «Принцессы-Невесты») и две женщины, услышавшие шум и пришедшие из комнаты отдыха.
Мы рассказали всем о туннеле и двух трупах. Старик небрежно спросил у ТиДжея:
– А какая там стена, ниггер?
ТиДжей, не моргнув, ответил:
– Северная.
Старик задумчиво кивнул и сказал:
– Как я и думал. Этот котел обслуживал несколько зданий, пока не разрушили старую больницу и не построили новую прямо на ней. Где-то пятьдесят или шестьдесят лет назад. И в то время, если черный случайно касался белой женщины, шедшей по тротуару, его брали и ночью подвешивали при свете факелов, хотя, конечно, с тех пор многое изменилось. Мы с друзьями в 60-е организовали блюграсс-бэнд…
– Я думаю, Расист Эд прав, – сказал Ти-Джей. – Как далеко до другого конца, Эд?
– Э… речь идет о туннеле длиной в полмили, Ленивая обезьяна. Долго ползти. Я-то не смогу, только не с этими коленями. Знаешь, тогда у рабочих были тележки, на которые они ложились, и была система блоков: ты просто лежал на спине, а большой сильный негр поворачивал рукоятку и тянул тебя…
– Ну, у нас нет системы блоков, так что придется сделать что-то вроде наколенников, иначе к концу пути наши колени будут напоминать гамбургеры. И если Расист Эд прав, впереди семьсот – восемьсот метров туннеля; придется очень долго ползти по кирпичам и грязи. Если вы в хорошей форме, держу пари, сможете проделать это минут за двадцать, а вот если нет, будете постоянно останавливаться и отдыхать, стоя на коленях, и это может занять час. Первый вопрос: кто в силах? Поднимите руки.
Все, кроме Расиста Эда.
– Нас восемь, и это уже достаточно много. Если бы я выбирал оптимальное число людей для этой миссии, я бы остановился прямо на этом.
– Я не уйду без Терри, – сказал лысый парень. – Если он не идет, я остаюсь.
– Я еще не закончил! И я говорю, что не жду, будто вы оставите здесь своих любимых, но мы не можем взять всех.
– Я должен сказать Деннису и ЛеРону, – сказал Каталка.
– Кэти и Денни, – добавила Хоуп.
– Теперь вы видите, что у нас уже больше дюжины. Подумайте, кого еще вы хотите, но если вы зайдете слишком далеко, то побег группы, которая должна доставить известия наружу, превратится во всеобщий побег, за которым последует полномасштабный армейский ответ. Нас должно быть максимум пятнадцать человек…
– А что с больными? – спросила Хоуп. – И доком?
ТиДжей вздохнул и помассировал голову.
– А что с ними?
– Кэти – одна из сестер. Она сказала, что некоторые из больных так плохи, что они долго не протянут, если их не перевести в настоящую больницу. Больные диареей очень плохи, потому что обезвожены.
– Детка, как больные смогут проползти полмили туннеля? Что, если они застрянут на полдороге и не смогут ползти дальше? Мы не сможем вытащить их наружу, и они перекроют дорогу всем остальным. Там узко, очень узко. И повсюду трубы. Увидишь.
– А док? Он должен узнать.
– Почему он должен узнать?
– Ну, во-первых, ему надо сообщить, что Кэти ушла и не появится на втором этаже, чтобы помогать больным; если мы не скажем ему, куда она отправилась, он только потеряет время на ее поиски. Во-вторых, нам надо кое-что взять с собой. Перевязки, основные средства первой помощи. У дока все это есть. И у нас нет… жидкости для полоскания рта. Сегодня мы использовали последнюю бутылку. Нам надо взять ее с собой; значит, надо просить дока ее сделать.
– Хоуп говорит дело, – сказал я, – нам надо известить народ. Все полетит в тартарары, когда Оуэн и остальные узнают, что наша команда исчезла. Люди подумают, что нас съели или еще что-нибудь. И все кончится очень плохо, если начнется охота на ведьм.
– Ага, – согласился ТиДжей. – Давайте оставим записку.
– И напишем в ней что?
– Я подумаю об этом. Черт побери, приятель. Смотри. Давай встретимся в холле через час. Хоуп, иди к Кэти и скажи ей, что если есть такие больные, которые не смогут протянуть еще день, но способны проползти полмили по ледяной грязи, мы возьмем их с собой. Дэйв, сходи к доку и попроси у него кувшин с жидкостью для полоскания рта. Но ты будешь должен перелить ее во что-нибудь такое, что не будет протекать, когда ты потащишь ее по туннелю.
– Порядок, – сказал я, – но вы знаете, где сейчас этот доктор? И если нет, как он выглядит, чтобы я знал, когда его найду?
ТиДжей недоуменно поглядел на меня:
– Док? Маркони?
– Погоди… он здесь?
– А где еще ему быть… Ох, опять из тебя прет дерьмо оттаявшего пещерного человека. Да, он здесь. И не спит. Разве ты не ходил к нему после того, как вернулся из дыры? Вроде бы я говорил тебе?
– Нет…
– Тебе нужно найти его, парень. Он спрашивал о тебе.

* * *

– Положение значительно хуже, чем я думал, – сказал доктор Маркони. Он наклонился над потерявшей сознание женщиной и посветил фонариком ей в глаз. На самом деле мы встречались только один раз, но я много раз видел его по телевизору или на обложке книги. Аккуратная белая борода, очки на носу. И вот он, собственной персоной, стоит передо мной, одетый не в красное или зеленое, а в тот же самый костюм-тройку, в котором я видел его по телевизору. Только сейчас носящий его человек выглядит так, как будто не спал дней десять.
Он испытующе посмотрел на меня и спросил:
– Ну, что ты выяснил?
– Я… доктор, я совершенно запутался. Я помню только те события в карантине, которые произошли сегодня. Хаос в начале эпидемии я помню, но потом… Мое следующее воспоминание – я просыпаюсь в лечебнице, совершенно не понимая, где я или как попал туда. Я не знал, что вы здесь, и совершенно не помню, что мы разговаривали.
Маркони повернулся спиной к пациенту и внимательно посмотрел на меня:
– Они стерли тебе память?
– Я… я не знаю. Вы думаете, они в состоянии? Просто выбрать специфические воспоминания и стереть их, как с жесткого диска?
– О, я уверен, что не существует безопасного способа сделать это. И я не верю, что этих людей волнуют такие вещи.
– Вы имеете в виду БИЭПИ?
Он пожал плечами:
– Сейчас они называют себя так.
– Как вас занесло сюда?
– Твой друг Джон позвонил мне через день после начала эпидемии, когда вызволил из опасности твою подружку. Я прилетел и предложил свои услуги местной оперативной группе, которая, к счастью, дала мне работу и даже выпустила пресс-релиз, объявляющий об этом. Как раз тогда появилось любительское видео, из которого стало ясно, что это не обычная эпидемия и не атака биологическим оружием. Со всех сторон слышалось слово «зомби». И кто-то из руководителей операции был крайне счастлив раздуть пламя, привязав к нему имя вроде моего. Если ты понимаешь, что я имею в виду.
Я не понимал.
– Когда неделю назад было принято решение вывести из карантина силы сдерживания, я остался, добровольно, потому что в противном случае задержанные лишились бы медицинского ухода.
– Подождите, значит, вы что-то вроде врача? А я думал, что вы защитили докторскую по… призракам или еще чему-то в этом духе.
Не обращая внимания на мои слова, он продолжал:
– Инстинкты меня не подвели. Пациенты, которых доставили сюда с самыми незначительными симптомами, оказались на самом деле инфицированными паразитом.
– Блин. Неужели?
Маркони кивнул на ряд больших прозрачных пластиковых кувшинов, стоявших на находившейся поблизости тележке, и я отпрянул так, что едва не упал. Каждый кувшин содержал паука. Два из них были совершенно взрослыми, еще один не больше моего большого пальца, а последний на некоторой стадии роста между ними. Один из больших был очень поврежден, у него отсутствовала половина тела.
– Они совершенно мертвы, – спокойно сказал Маркони.
– Вы можете их видеть?
Он пожал плечами:
– Иногда. Если очень сконцентрируюсь. У меня нет твоего таланта, но я знаю технику концентрации. Хотя, должен сказать, – надеюсь, ты не обидишься, – я бы не взял себе твой «талант», даже если бы ты предложил его на блюдечке с голубой каемочкой вместе с бутылкой «Гленфиддиха».
– И вы знаете, как убивать этих ублюдков, верно? – Я поднял пустую бесцветную бутылку, которую принес с собой. – Вы придумали… э… жидкость для полоскания рта, верно? Яд? То есть вы близко.
– Близко к чему? Излечению? Не слишком большой подвиг убить паразита так, что это жестоко убивает хозяина. Нет, я не близок к «лечению» того, что паразит делает с человеческим телом, я не близок к пониманию того, каким способом, противоречащим всему, что мы знаем о человеческой физиологии он перестраивает тело изнутри. На этой стадии я пытаюсь найти совершенный способ обнаружения инфекции.
– Я все еще не понимаю, как это работает. Я имею в виду, что вижу, как эти твари заползают в лица людей и те не могут их видеть, но они могут объединиться с твоим телом так, что каким-то образом сливаются с ним, и поэтому вроде как должны стать достаточно видимыми…
– Дэвид, почему ты до сих пор удивляешься, когда глаза подводят нас? Человеческий глаз – одна из самых жестких шуток, которые природа сыграла с нами. Мы можем видеть крошечную коническую область света прямо перед нашими лицами, ограниченную очень узкой полосой электромагнитного спектра. Мы не можем видеть вокруг стен, мы не можем видеть тепло или холод, мы не можем видеть электричество или радиосигналы, мы не можем видеть на большом расстоянии. Это настолько ограниченное чувство, что мы могли бы с тем же успехом не иметь его; тем не менее по ходу эволюции наш биологический вид стал так сильно зависеть от него, что все остальные виды восприятия атрофировались. Мы оказались в плену в высшей степени безумного и зачастую фатального заблуждения – если мы что-нибудь не видим, его не существует. Виртуально все неудачи цивилизации могут быть сведены к одному зловещему утверждению: «Я поверю, когда увижу». Мы не можем даже убедить общество, что глобальное потепление представляет опасность. Почему? Только потому, что углекислый газ невидим.
– Но… мы только хотим узнать, как обнаруживать их, верно? И тогда кто-нибудь построит машину или еще что-нибудь? Как только мы сможем обнаруживать их, то сможем убить их.
– Отвечая на твой вопрос, я скажу только два слова: Plasmodiumfalciparum .
– А мне стоит узнать, что это такое?
– Конечно. Это монстр, который убил несколько миллиардов твоих соплеменников, а ты даже не знаешь его имени. Это микроскопический паразит, вызывающий малярию. Едва ли не половина всех смертей в записанной истории была вызвана этим невидимым убийцей. Можно даже утверждать, что Plasmodium falciparum  – доминантная форма жизни на планете, а вся человеческая цивилизация является питательной средой для его развития. Тем не менее еще совсем недавно мы даже понятия не имели, что это такое. Мы обвиняли ведьм, злых духов и рассерженных богов, мы молились и выполняли сложные церемонии, и даже ритуально убивали тех, кто, как мы считали, виноват в болезни. И продолжали умирать, умирать и умирать. И Plasmodium falciparum  может быть у тебя на руках прямо сейчас, но ты об этом не узнаешь. Потому что, разумеется, если ты его не видишь, он повредить тебе не может.
– Иди за мной, – сказал Маркони и вышел из комнаты. Он вывел меня в холл и показал шесть комнат, в которых лежали без сознания девять пациентов. – Наши пациенты с «гриппом». Сорок восемь часов назад у них проявились симптомы неконтролируемой диареи, тяжелого обезвоживания. Мне представляется, что если бы мы смогли сделать томограмму, то нашли бы неприятные изменения, происходящие внутри. Но не исключено, что я ошибаюсь. Может быть, надо просто подождать завершения трансформации.
– Господи Иисусе, они инфицированы?
– Вот это я и хотел тебе сказать. Некоторые из них по прибытии прошли твою проверку. Мне кажется, что паразит располагает не единственным способом для попадания внутрь тела.
– Как они…
– Ты слышал мои слова о диарее?
– О. О, боже мой…
– Да.
– И… вы просто держите их здесь? Вместе с обычными больными? Они могут превратиться в монстров в любое мгновение…
– Не думаю. Пропофол, похоже, остановил процесс. Ты же видишь, что мы привязали их к кроватям. Самое лучшее, что мы можем сделать при подобных обстоятельствах. Когда через несколько дней снотворное перестанет действовать, вот тогда мы и примем решение.
– Какое еще решение? Убить ублюдков, док. Прежде чем они не освободились.
Он ничего не сказал.
– Я могу вывести вас из карантина, – сказал я. – И я имею в виду прямо сейчас. Мы нашли путь наружу.
– На самом деле?
– Старый паровой туннель в подвале. БИЭПИ – и все остальные – ничего не знают о нем, потому что он был заложен кирпичами. Выводит за периметр. Мы сохранили его в тайне, но если вы хотите уйти, то можете уйти со мной.
– С какой целью? Где еще я смогу поработать с инфицированными пациентами? Нет, здесь я приношу больше всего пользы.
– Как хотите.
– А можно мне спросить: чего ты надеешься добиться?
– Э, свободы? И я не хочу быть таким уж пессимистом, но ходит слух, что военные объявили весь этот кусок земли потерянным и собираются сбросить на него чертову бомбу.
– Мы с тобой уже говорили об этом, как я сюда приехал. Я предполагаю, что ты этого не помнишь. О моей книге? Под названием «Вавилонский рубеж»? Ни о чем не говорит?
– Да, не помню. Звучит так, словно она про Джейсона Борна.
– Я знаю, что у тебя мало времени, но… Мне кажется, что ты не заметил одну важную деталь, связанную с пациентами. Симптом, который привел их сюда, – обезвоживание, а вовсе не ужасная внезапная деформация или склонность к насилию. И никаких других симптомов у них не было. Ни одного. И я начинаю думать, что есть и другие, у которых нет никаких симптомов. Возможно, мы вообще не в состоянии обнаружить инфекцию, пока не станет слишком поздно. Мне кажется, что паразит приспосабливается, учится оставаться под кожей дольше и действовать более эффективно. Ну, и как, по-твоему, отреагирует мир, когда об этом станет известно?
Я бы сам не хотел услышать вслух свой ответ. Наконец я сказал:
– То есть вы спрашиваете, надо ли мне останавливать военных, если они действительно решили стереть этот город с карты?
– Подумай об этом. Подумай о том, кому надо, чтобы бомбы упали. Подумай о том, кому надо, чтобы они не упали.
– А может, вы мне сами все расскажете?
– Для этого надо, чтобы я сам про это знал.

* * *

На пути вниз я остановился в вестибюле и выглянул из главных дверей – хотел удостовериться, что мы не вызвали подозрений. Несколько человек, которые в эту ясную ночь находились снаружи, собрались у южной ограды и смотрели в небо, словно ожидая торнадо.
Я вышел, нашел парня в зеленом – престарелого и бородатого – и спросил, что произошло.
Он пожал плечами:
– Кто-то запустил сигнальные ракеты над лечебницей.
– Ракеты? Что это значит?
– Скорее всего, ни хрена не значит. Может быть, у какого-то пацана остался фейерверк, вот и все. Но уже через три минуты по двору прошел слух, что это отряд, который собирается прорваться через ограду и освободить всех нас. И подарить нам «кадиллаки» за все наши неприятности. Почему нет?
– Смотрите! – крикнул кто-то. – Смотрите! Еще одна. На этот раз красная.
Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как магниевый шар умирает в воздухе и падает на землю. В толпе зашептались.
– Отлично, – сказал я. – Я иду спать. Если это спасательная партия, бросьте мне камень в окно или еще что-нибудь. И не забудьте оставить мне «кадиллак».

* * *

К тому времени, когда я вернулся в подвал, в котельную набилось двадцать семь человек, а еще кое-кто ждал в коридоре. Жужжащая и перешептывающаяся толпа, некоторые даже были с багажом, хотя в карантине с тебя снимали все. Рюкзаки, мешки для мусора и самая разнообразная дрянь, которая, как они думали, им понадобится. Люди слонялись, хлопали дверями, хихикали и задавали вопросы; короче говоря, получился самый публичный в истории побег из тюрьмы. Красные спали, но достаточно было бы только одному из них обнаружить длинную, как в танце конга, цепочку людей, торчавшую из котельной, чтобы провалить всю операцию.
Разозлившийся ТиДжей выглядел так, словно у него из задницы вот-вот пойдет пар. Хоуп попыталась успокоить его, начав говорить о необходимых припасах.
– А что с наколенниками, а? – сказал он, заматывая изолентой крышки пары кувшинов с бинарной химической «жидкостью для полоскания рта». – Наверно, мы изготовили дюжины две-три наколенников за последние полчаса?
– Нет, но у нас есть клейкая лента, – успокаивающе сказала Хоуп. – Все снимут обувь и примотают ее на колени. Ну, ты знаешь, как Дорф.
– Как кто?
– И это работает, лады? Кэти и я примотали и проползли по полу из одного конца коридора в другой и обратно. Все отлично.
– Хорошо, одна из девятисот проблем решена. – Обращаясь ко мне, ТиДжей сказал: – Если бы мы были поумнее, мы бы послали парней, которые бы убедились, что чертова дорога открыта. И что на другом конце нас не ждет Карлос. Они бы поползли с фонариками и передали бы назад, что все чисто и нам не придется разворачивать эту смешную человеческую многоножку. Но мы, черт побери, не можем этого сделать, потому у нас огромная шумная толпа народа, которая стоит здесь уже час и ждет, когда ее застукают.
– В любом случае это продлится до тех пор, пока кто-то не наткнется на туннель.
Он покачал головой:
– Расист Эд останется здесь и заложит дыру картонными коробками, как только пройдет последний человек. Я уже убрал кирпичи с пола, так что, надеюсь, это собьет с толку кретина Оуэна.
ТиДжей вытащил из кармана фонарик и сказал мне:
– Я собираюсь позволить тебе выбрать. Один из нас будет ведущим. Другой останется позади и пойдет последним. Ведущий первым выйдет на свободу, но он же первым встретится с плохими новостями, которые могут ждать нас там. Последнему будет легче всего убежать, если дела пойдут плохо, но он также проведет здесь очень много времени, ожидая, когда отставшие разберутся со своими глупостями. По-моему, все дело в том, у кого больше оптимизма.
– Нет, это не так. Ты в лучшей форме, чем я, и нам не нужно, чтобы весь поезд ждал, пока я восстановлю дыхание. Ты пойдешь первым.
– И ты видел достаточно фильмов ужасов и знаешь, что черный чувак никогда не доходит до конца.
– Мы все оценим твою жертву, ТиДжей.
– Черт тебя побери.
Он засмеялся. И я.
ТиДжей повязал на голову бандану, в стиле Ту-пака, и прикрепил над ухом фонарик, чтобы он работал как шахтерская лампа. Он включил его, тряхнул на прощание мою руку и залез в туннель.
– Увидимся на том конце, ТиДжей, – сказал я.
За ним последовала Хоуп. Потом Кори. Побег начался.

* * *

Прошло тридцать мучительных минут, пока беглецы – один за другим – медленно, неуклюже и шумно забирались в неровную дыру в кирпичной стене. Я ходил по котельной, просил народ быть потише, объяснял, как замотать ноги, и каждую секунду ждал, что красный комбинезон распахнет дверь котельной и спросит, какого черта мы здесь делаем.
Они уползали внутрь, один за другим. Толпа в котельной становилась все меньше и меньше. И чем ближе мы приближались к отметке «ни фига себе, это действительно произойдет», тем туже становился узел в моем животе.
Так близко, по-настоящему близко.
Наконец осталось только пятеро. Потом двое – пожилая женщина, которой, по-моему, не стоило даже пытаться ползти (что я буду делать, если мы будем на полпути и она скажет, что ей надо назад?), и смазливый чувак, похожий на поп-певца Марка Энтони. Расист Эд стоял на стреме в вестибюле: предполагалось, что я постучу в дверь дважды, как только увижу, что последний уполз в туннель. Только тогда, подождав несколько минут, он войдет в комнату и заделает тоннель.
Последняя пара ботинок исчезла в кирпичах и наконец-то котельная выплюнула свое содержимое в туннель. Неужели ТиДжей уже на другом конце? Безусловно, то, что мы ничего не слышали, было хорошим знаком.
Безусловно.
Торопясь, я слегка постучал дважды в дверь коридора и быстро пробежал через комнату к туннелю. Я положил руки на край дыры…
Вау.
Внутри темнота. Я не видел последнего парня, который вошел внутрь, и впереди не малейшего признака подпрыгивающего фонарика ТиДжея. Я видел, быть может, первые футов десять грязные красные кирпичи, а потом все тонуло во тьме. В рассеянном свете свечей, горевших в котельной, туннель казался глоткой. Я с трудом слышал тяжелое дыхание и царапание ползущих впереди беглецов, и звук постепенно утихал.
И тут я вспомнил темный коридор в подвале, ведущий к лифту. И влажный звук, словно кто-то пытался тащить что-то тяжелое.
Волт.
Перестань. Я крепко зажмурился и тряхнул головой. Тридцать человек заползли в туннель прямо передо мной, мужчины и женщины в возрасте от восемнадцати до шестидесяти. Черт меня побери, если я не сумею этого сделать.
Мои ноги не хотели двигаться.
Кирпичи и грязь. Везде носились тараканы. Паутина затянула промежутки между ржавыми трубами. Пахло плесенью, сыростью и гнилью. И могилой. Из трещин в кирпичном потолке капала вода.
Шарканье примотанной к коленям обуви полностью затихло, до меня не доходило даже эхо. Остались только я, абсолютное молчание и абсолютная темнота. Как-то раз я смотрел видео: оса, оказавшаяся перед ульем, терпеливо обезглавливала каждую пчелу, вылезавшую из дыры. И, прежде чем закончила, собрала груду из нескольких сотен черепов. Я представил себе, как огромная осоподобная тварь, затаившаяся на другом конце туннеля, молчаливо и эффективно отрывает голову у каждого грязного и истощенного беглеца, вынырнувшего с другой стороны, и бросает ее в кучу.
Перестань.
Я поставил руки на каждую сторону туннеля и сказал очень громко:
– Вот, мы идем.
Но мои ноги не хотели двигаться.
Я начал шептать ободряющие слова самому себе, когда массивная рука опустилась мне на плечо и повернула.
– И куда это ты собрался, братан? – спросил Оуэн.

* * *

Оуэн притиснул меня к стене. Расист Эд протиснулся мимо меня и начал послушно закладывать ящиками вход в туннель; похоже, он с самого начала не совсем понял план.
– Чувак, – сказал Оуэн, – ты еще та штучка, знаешь об этом? Что это за туннель?
– Отпусти.
– Куда он ведет?
– Мы не знаем. Наружу. Куда-то наружу. Мы понятия не имеем, что на другом конце, но решили – хуже, чем торчать здесь вместе с тобой, быть не может.
– Сколько людей внутри?
– Пошел ты.
Он впечатал меня в стену.
– Сколько?
– Около… тридцати.
– Тридцать. И вы понятия не имеете, что вас ждет на той стороне. И никого не послали на разведку? Никто не прополз туда и не проверил, открыт ли второй конец?
– У нас… у нас не было времени. Я…
– Правильно, у вас не было времени, потому что вы боялись, что вас накроют. Потому что вы хотели сохранить свой маленький секрет.
– Ну, я знаю, куда он ведет, – небрежно сказал Расист Эд. – Прямиком в старую лечебницу.
Мы оба повернулись к нему.
– Ты имеешь в виду… – начал было я.
И тут меня прервало эхо выстрелов, расколовших воздух туннеля.
Выстрелы и крики. Слабо, с другого конца тоннеля, я услышал, как незнакомый голос закричал:
– ОНИ ВЫХОДЯТ ИЗ СТЕН. ОНИ ВЫХОДЯТ ИЗ ГРЕБАНЫХ СТЕН!

Резня в лечебнице Фирф 

Эми подпрыгивала на своем сидении, бормоча:
– Давай, давай, давай.
Подствольная камера находилась в старом кафетерии, показывая выходящую в коридор дверь. Остальные два парня – Фонарик и Донни – пробежали мимо. Камера повернулась, в объектив попал Донни, он помогал второму выбраться наружу через окно полуподвала.
– Они уже почти вышли! – крикнула Эми Фредо. – Приготовься!
Это заняло вечность. Фонарик непонятно почему застрял в окне; он дрыгал ногами, но никак не мог освободиться. Джош вернул камеру/ружье на дверь, чтобы посмотреть, не преследуют ли их.
Визг.
Не крик – а именно визг младенца, который не в состоянии выразить боль словами. Это был Фонарик. Его ноги отчаянно молотили воздух. Что-то схватило его с другой стороны. Джош и Донни схватили его за ноги, пытаясь втянуть обратно в классную комнату. Они тащили и тащили, и наконец то, что держало Фонарика с другой стороны, отпустило. По меньшей мере его ноги.
Джош и Донни обнаружили, что сидят на полу в классной комнате и держат на коленях дергающуюся нижнюю часть Фонарика. Все, что выше пояса, по-прежнему лежало в окне подвала. Если бы в ушах Джоша и Донни не было затычек, они бы услышали, как Эми ревет в фургоне.
Джош с трудом поднялся на ноги. Он направил подствольную камеру на окно и шевелящуюся, тихую груду мяса, которая была телом Фонарика. Кажется, что-то вырвало из него кишки, что-то появившееся из травы, словно сама земля поднялась и разорвала его напополам. Джош выстрелил в это, и заряд с римской свечой снес кишки Фонарика и послал полосу огня в ночь за окном.
Эми вздрогнула – они с Фредо увидели через ветровое стекло сверкающий след снаряда в стороне от здания.
Монитор показывал хаос. Донни и Джош спорили. Потом Джош закричал: «ДВЕРЬ! ДЕРЖИ ДВЕРЬ!», и послышались выстрелы, резкое эхо от которых пролетело через ночной воздух.
Донни закричал и кричал до тех пор, пока ему не вырвали горло.
Подствольная камера промчалась к окну, все еще загороженному опустошенными останками Фонарика. Изображение пролетело через окно – Джош выбросил ружье наружу – и крутилось в траве, пока Эми не обнаружила, что видит вдали фургон с ней самой, хотя бурьян частично перекрывал его.
Через микрофон камеры Эми слышала такой звук, словно губку выжимают в полную воды раковину. Джош кричал и глухо возился. Камера неподвижно лежала в траве. Эми выглянула из окна и посмотрела на здание, потом опять на окно с видео, туда и обратно, в поисках хоть чего-нибудь. Ничего.
Внезапно изображение на ноутбуке задвигалось, словно камеру потащили через бурьян. Поле зрения поменялось. Появилось лицо Джоша, лежавшего на траве, из его рта текла кровь. Он схватил ружье за дуло и направил на себя. Другой рукой он что-то делал, протянув ее за кадр. Его рот был широко открыт, он задыхался. Что-то поднималось по его горлу. Его глаза расширились, и у Эми была только доля секунды, чтобы рассмотреть комок внутренностей размером с кулак, который кто-то изнутри проталкивал между зубов; потом Джош нажал на спусковой крючок и снес себе голову.
Эми вскочила на ноги, ноут загромыхал по полу фургона. Она прижала ко рту руку.
Фредо услышал выстрел:
– Что? Что случилось?
– Мы должны уехать, Фредо, мы должны уехать, и немедленно. Мы должны уехать. Мы должны…
– Что? Что случилось?
– УЕЗЖАЙ! Фредо. Они мертвы. Они все мертвы. Вперед! Пожалуйста!
– ТЫ ЭТОГО НЕ ЗНАЕШЬ! Мы не бросим живых!
Фредо включил мотор и поддал газу. Но он не выехал обратно на улицу; вместо этого он пропахал лужайку и подъехал к зданию. Эми швырнуло на пассажирское сидение.
– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?
– Смотри! Они еще живы! Они двигаются!
Фургон резко остановился перед окном подвала. На земле, в тени, действительно что-то двигалось.
– НЕТ! Фредо, уезжай. Мы должны бежать отсюда!
– Джош! Донни! – крикнул Фредо. – Ответьте, если живы!
Кто-то там был, между фургоном и стеной, грузная, почти человеческая фигура.
– Фредо, не надо, – прошипела Эми. – Фредо, не надо. Разверни. Пожалуйста. Разверни фургон…
Фредо протянул руку в карман и вытащил серьезно выглядевший черный револьвер.
– Донни? – спросил он.
Никакого ответа. Фредо направил пистолет на фигуру, между ним и его целью было только боковое стекло. Эми видела, как в стекле отразилось лицо Фредо. Внезапно его глаза расширились. У него еще осталось время сказать «Охре…», прежде чем случилось несколько событий, и так быстро, что Эми не успела осмыслить их все.
Пока Фредо сосредоточился на фигуре за окном сиденья водителя, что-то разбило ветровое стекло справа от него. Что-то – длинное и розовое размытое пятно – пронеслось сквозь стекло, схватило правый бицепс Фредо и аккуратно отрезало его. Руку, все еще державшую пистолет, выдернули через стекло в ночь. Прежде чем Фредо успел закричать или повернуться и посмотреть, что произошло, рука вернулась обратно с пистолетом, направленным на Фредо. Собственный палец Фредо, управляемый кем-то снаружи фургона, нажал на спусковой крючок. Череп Фредо взорвался.
И все это произошло за две с половиной секунды. Эми успела только заметить, как стекло разбилось, мелькнуло что-то влажное и мясистое, и раздался выстрел. А потом оказалось, что она покрыта кусочками стекла и каплями свежей крови.
И на сиденье лежал Фредо, мертвый.

Суд у огня 

Оуэн наставил дуло револьвера мне в голову. Импровизированный полуночный трибунал собрался вокруг костра. Я дрожал. Костер, как и любой другой лагерный костер, слишком сильно нагревал грудь, зато спина постоянно мерзла.
Оуэн ждал в котельной, надеясь, что кто-нибудь приползет обратно, спасаясь от боя, который, очевидно, шел на другом конце. Он терпеливо ждал, слушая адское эхо выстрелов и крики, ждал, пока автоматы и дробовики обрывали крики, один за другом. Он ждал, пока я кричал в туннель, зовя ТиДжея, Хоуп, Кори или любого другого. Он наблюдал, когда я бросился в угол, обхватил голову руками и слушал, как эхо криков пролетает через мою голову, опять и опять, опять и опять.
А потом я увидел, как ствол ткнулся мне в лоб, и Оуэн рывком поставил меня на ноги.
Спустя пять минут я уже стоял перед толпой в красных комбинезонах. Никто не спал. Эхо выстрелов, гремевших в нескольких кварталах от нас – прямо позади загадочных ракет, вылетевших из того же места, – разбудило всех и привело в максимальную боеготовность.
– Теперь, когда все внимательно тебя слушают, – сказал Оуэн из-за девяти миллиметров, – почему бы тебе не рассказать им, что это за стрельба.
Я очень устал. То самое уникальное изнеможение, которое появляется вслед за цепочкой неудач. Бесплодность усилий и тупицы вокруг забирают из человека много энергии – уж это-то я знал, потому что очень часто в своей жизни оказывался в таком положении. У меня не осталось сил защищать себя…
Эти чертовы крики.
– Делай, что хочешь, Оуэн. Только не устраивай из этого шоу.
– Шоу. Вот, как ты думаешь об этом, братан? – Он покачал головой. – Хорошо. Разрешите мне кратко изложить ситуацию для чертовых присяжных. Вы с ТиДжеем нашли потайной туннель. Вместо того чтобы рассказать об этом лагерю, вы побегали на цыпочках, собрали зеленую банду и попытались улизнуть, пока все спали. И вы бросили больных людей, бросили беременных женщин, бросили матерей, которые не видели своих детей с начала эпидемии.
– Над нашими головами по-прежнему жужжат дроны. Если внезапно население лагеря с трехсот человек сократится до нуля и чертова толпа стихийно нарисуется за оградой, они сразу рюхнут, что произошло. И тогда на эту толпу прольется кромешный ад. Мало кто из нас уйдет живым. Или вообще никто.
– И, конечно, ты сам принял решение, в одиночку, верно? Потому что ты самый умный из всех. Мы бы не смогли найти способ сделать это, не уничтожив весь карантин. Нет, только ты.
Я пожал плечами:
– Оуэн, ты бы нас остановил. И ты об этом знаешь. И тут же начал бы тыкать своей пушкой всем в лицо. В точности, как сейчас.
– И почему я всегда это делаю? Да потому что я ублюдок, верно? Ну, и почему ты не рассказал всем, что случилось с твоими друзьями, которые поползли в туннель?
– Мы не… знаем в точности. Мы слышали выстрелы и…
– С ними случилось в точности то, что я тыщу раз говорил тем, кто пытался отсюда вырваться. И то, что я бы объяснил тебе – опять, – если бы ты спросил. В первый же день, когда за нами закрылись ворота карантина, я сказал, что любой, кто пересечет линию, умрет. Потому что любой за линией знает, что мы все зараженные. И эта ограда – единственное, что охраняет нас от прилива, который иначе превратится в чертовы реки крови. И это означает, что мы все должны держаться вместе. Но ты, ТиДжей и все зеленые, вы никогда этого не понимали.
Я покачал головой:
– Нет. Разница в том, что появилась возможность вырваться на свободу и люди захотели воспользоваться ею. В отличие от тебя.
– Угу. И, чтобы быть точным, ты бы тоже сбежал, а? Если бы я появился на пять секунд позже?
– Да, черт побери.
– Ты даже не понимаешь, о чем я говорю, ты, маленький высокомерный придурок. Ты единственный, кто может отличать инфицированных от неинфицированных. И если бы ты сбежал, какой выбор оставил бы нам, когда из-за ограды появился бы следующий грузовик, набитый народом? Какой выбор у нас остался бы – конкретно у меня? Никакой, только сжечь всех и каждого. Братан, ты пополз в эту дыру и обрек на смерть всех мужчин и женщин, которых бы затолкали через эти ворота. И ты бы обрек меня на убийство, ради того, чтобы защитить три сотни болтающихся членов, которые пытаются остаться в живых. На всю оставшуюся жизнь я запомнил последнее выражение на каждом лице, в которое стрелял, и каждую ночь я чувствую запах их кожи, сука, и горящих волос. И я держу пари, что ты не потратил даже трех секунд, чтобы подумать об этом.
– Я не знаю. Я… Эми…
– Если бы ты прошел через туннель и федералы обрушили бы смерть на больницу, ты бы почувствовал облегчение. Ты никогда не думал о нас. Ты думал только о том, чтобы спасти свой зад. И это говорит мне, что ты собираешься саботировать эту операцию при первой же возможности, которую получишь, по любой эгоистической причине, которая прыгнет в твою жирную высокомерную голову. А это означает, что мы больше не можем доверять твоему суду, ты больше не можешь быть нашим «Человеком-пауком». А это означает, что пока ты жив и бродишь вокруг, триста – простите, двести семьдесят – человек, мужчин и женщин этого карантина, находятся в опасности. Есть кто-нибудь здесь, включая тебя, Вонг, кто может привести убедительный довод против?
Никто ничего не сказал. Даже я. Выл ветер. Языки огня метались и потрескивали. Я посмотрел в костер, и сгоревшие глаза двух дюжин закопченных черепов уставились на меня.
– Нет, – сказал я.

Зачистка 

Эми сползла с сиденья и поползла в заднюю часть фургона, хрустя коленями и руками по крошкам небьющегося стекла. Она отбросила в сторону упавший ноутбук, колено раздавило коробку с печеньем «Поп-тартс». В конце концов она добралась до задней стенки фургона.
Она повернулась и прижалась к ней спиной. И подтянула к груди колени, став настолько маленькой, насколько возможно. Холодный ветер дул в разбитое ветровое стекло, и она чувствовала, как слезы и пот замерзают на лице.
Она свернулась калачиком, в холоде и темноте, глядя на безжизненный и изуродованный труп Фредо, водителя фургона. Его правая нога дергалась. Она не могла отвести от нее глаза.
Дверца рядом с сиденьем водителя внезапно распахнулась. Эми вскрикнула. Труп Фредо выдернули в ночь. Она опять вскрикнула. Сжав потуже колени, она скрутила пальцами волосы, крепче закрыла глаза и попыталась сделать так, чтобы все это исчезло.
Снаружи слышались звуки, словно кто-то, причмокивая, рвал добычу; колокольчик фургона играл мелодию открытой двери.

* * *

Бом…

* * *

Бом…

* * *

Бом…

* * *

Ей нужно выйти, бежать, прятаться. Или забраться за руль и нажать на газ. Вместо этого она свернулась еще туже и сжала веки.
Нечеловеческая лапа расколола стекло прямо перед ней. Тепло прошло по ее бедрам и она обмочилась в первый раз с того времени, когда ей исполнилось пять лет.
Шаги приближались, под ногами трещали разбитые осколки стекла, пока она не почувствовала на щеке теплое дыхание.

* * *

Бом…

* * *

Бом…

* * *

Бом…

Книга третья

Размещено на FreeRepublic.com пользователем ДэрилЛомбард, 11 ноября в 13:31

Они смеялись. Они смеялись, когда я запасал консервы, они смеялись, когда я запасал патроны, они смеялись, когда я сказал, что грядет буря. Точно так же, как они смеялись над Ноем. И, как с Ноем, они придут и будут царапаться в мою дверь, когда начнется потоп. Извините. Вот почему я строил ковчег, пока вы жрали наркотики и смотрели реалити-шоу.
Я ценю все молитвы и выражения обеспокоенности, которые получил от вас за последнюю неделю (для тех, кто не знает, я живу не больше чем в трех милях он Точки Начала Эпидемии в Неназываемом). Но мы в безопасности, потому что подготовились. Мы запасли еду минимум на год. У нас вода из собственного колодца. Бензина хватит на три года. У нас есть ружья, и все члены нашей семьи умеют ими пользоваться.
В день начала эпидемии один из моих сыновей («музыкант») притащил своего друга с подружкой. Вы сами можете представить его даже без описания – длинные волосы, весь покрыт татуировками, на руках отметины, показывающие ранние признаки ВИЧ-инфекции. На бампере машины – атеистическая наклейка.
Он хотел жить с нами, есть нашу пищу, пить нашу воду и спать под нашей защитой, пока снаружи свирепствуют чума и порок. Я отвел его в сторону, держа за костлявую руку, спросил:
– Что ты можешь делать?
Он посмотрел на меня, разинув рот, и сказал:
– Что ты имеешь в виду, чувак?
– Это я и имею в виду – что ты можешь делать? Можешь попасть в цель из винтовки с пятидесяти ярдов? Можешь распотрошить животное? Или сделать рыболовную сеть и почистить рыбу, которую поймаешь? Можешь удобрить сад? Очистить воду? Починить маленький мотор? Или даже установить зазор между электродами свечи зажигания и поменять ее? Подключить электрическую розетку? Починить протекающую крышу? Поставить на место сломанную кость? Ты можешь сделать себе одежду? Разобрать и почистить винтовку? Перезарядить использованную латунную гильзу? Продезинфицировать и зашить рану?
Конечно, он сказал, что не знает, как сделать хоть что-нибудь из этого списка.
Он провел всю жизнь, играя в видеоигры и принимая наркотики; вероятно, он живет на пособие и стал отцом пятерых детей, все время требуя, чтобы я платил за их лечение. Если потечет труба, он в лучшем случае вызовет хозяина квартиры, а в худшем (более вероятно) даст ей течь. И следующий съемщик увидит в квартире гниющий пол и покрытые плесенью стены. Его маленькая подружка всегда кричит о правах животных, поскольку думает, что мясо растет в витрине супермаркета. Курит травку и плюет в адрес наших солдат, когда они возвращаются домой после боя с террористами, потому что она, очевидно, живет в маленьком коконе, построенном из нашего пота, крови и слез.
И вот что я сказал ему:
– Представь себе, что появился метеор, который разрушит наш мир. Но некоторые богатые люди объединили свои капиталы и построили большой космический корабль, чтобы люди могли улететь с планеты. У них нет места для всех, но ты хочешь сесть на этот корабль. Теперь. Если ты займешь место, кто-то другой его не получит. Количество мест ограничено. Количество еды ограничено. Что ты скажешь людям, стоящим у двери? Как ты докажешь, что именно ты должен получить место на этом корабле за счет другого? Что ты можешь предложить такого, что оправдало бы еду, которую ты съешь, воду, которую ты выпьешь, и лекарства, которые ты используешь?
– Не знаю, чувак, – сказал он мне. – И я не вижу здесь никакого корабля.
– Ты не понимаешь, – сказал я ему, – что ты всегда в таком положении. Только этот корабль – планета Земля, и твой Создатель построил ее для тебя. И у тебя есть вся жизнь, чтобы доказать, почему тебе должно быть разрешено остаться. Вместо этого ты принимаешь наркотики, играешь в видеоигры и живешь на пособие. Ну, на этот раз корабль улетит без тебя.
Парень повернулся и ушел, не сказав ни слова.
Быть может, я опять увижу его и его маленькую подружку среди больных и умирающих от голода, убегающих от хаоса и волнений. И тогда я скажу ему: «У тебя был шанс. Всю твою жизнь эти «сумасшедшие» проповедники пытались сказать тебе, что придет день расплаты. Но ты решил не обращать на них внимания. Теперь слишком поздно».
Так и должно быть. В мире есть два вида людей: производители и паразиты. Когда в обществе накапливается слишком много паразитов, нам нужна катастрофа, цунами, землетрясение, война, потоп или болезнь, чтобы смыть весь этот мусор, очистить сеть социальной защиты от слизняков, которые используют ее как гамак. Пускай они падают в огонь, чтобы остались сильные, верующие и способные, пускай они перестроят и обновят человечество.
День пришел.
Они смеялись надо мной, когда я запасал консервы, бензин и патроны.
И кто смеется сейчас?

12 часов до бомбардировки Неназываемого 

Джона вырвали из бессознательности выстрел дробовика и теплые брызги мозгов на волосах.
Со всех сторон его схватили руки, отдирая длинные и тонкие ноги проклятого паука-сенокосца. Когда его освободили от монстра, Джон перевернулся и увидел одетого ковбоем чувака в невероятно тугих джинсах, державшего дымящийся двуствольный дробовик. В его ушах были затычки.
Толпа людей, стоявших вокруг Джона, смотрелась на удивление прилично для инфицированных и слишком хорошо одетой для зомби.
– Ты как, приятель? – спросил ковбой.
Джон не смог придумать ответ. Ребра болели, и вроде как было трудно дышать. Шея была мокрой от крови монстра, и он так взбудоражился, предвидя собственную смерть, а для чего? Только для того, чтобы обнаружить, что все произошло в точности наоборот. Ему так отчаянно хотелось выпить, и он спросил себя, что бы сделал, если бы поблизости находилась автозаправка с этиловым спиртом? Скорее всего, заполз бы в подземную цистерну.
Три здоровенных парня сражались с пауком. Выстрел из дробовика разнес человеческую голову, но паразит внутри еще дергал лапами. Массивный пикап, щеголявший спаренными колесами и сверкающими задними крыльями, ехал задом. В его кузове была еще какая-то машина, большая красная штука с мотором, желобом и колесами. Кто-то ее включил. Раздался звук, как от газонокосилки. Но только когда парни начали заталкивать гигантского корчившегося сенокосца в желоб, Джон сообразил, что это измельчитель.
Раздался ужасный крик, и красная жижа оросила ближайший двор. Когда последняя из восьми лап исчезла в челюстях машины, Джон подумал: «Ну, тоже неплохой способ».
Джон попытался встать, но Ковбой наставил на него дробовик и сказал:
– Посиди-ка минутку, если ты не против.
– Я коп, придурок! – рявкнул Фальконер за спиной Джона. – Видишь вот это на моем поясе? Это значок.
Фальконера провели мимо и усадили рядом с Джоном. Он выглядел, словно описался.
Ковбой вынул из ушей затычки и сказал:
– Просто для ясности. Я уважаю закон и полицию, офицер…
– Детектив.
– Детектив, но в данный момент я совершенно уверен: сейчас ты видишь все, что осталось от закона в этом городе. Когда федералы спрятались за баррикадами на другой стороне города, мы сообразили выйти из домов и патрулировать эти улицы. А сейчас, когда они вообще свалили из города, мы совершенно уверены, что теперь этот город наш. Пока мы не услышим что-то другое.
– Я понимаю, – сказал Фальконер. – А теперь скажи мне, что конкретно должно произойти, чтобы ты разрешил мне продолжать делать то, чем я занимаюсь.
– Ты должен убедить нас, что ты не зомби.
– Разве мы выглядим как зомби? – спросил Джон.
– Разве ты не слышал? Зомби выглядят в точности как обычные люди.
– Это все какая-то чудовищная шутка, верно? – сказал Фальконер. – Кто-нибудь снимает мою реакцию, чтобы вывесить в Интернет?
– Итак, – сказал Ковбой. – Насколько мы знаем, инфекция пускает корни во рту. Потом она распространяется в мозг и во все остальное тело. Так что мы разработали очень простой тест: мы должны что-то взять изо рта. Если вы инфицированы, вы это не почувствуете, поскольку на самом деле это не часть вашего тела. Но если вы чистые, это чертовски больно. Так что я разрешаю вам выбирать.
Ковбой достал из заднего кармана плоскогубцы с зажимом.
– Мы можем вырвать зуб…
Из другого заднего кармана он достал шестидюймовые садовые ножницы.
– …или отрезать кусок языка.

11 часов 45 минут до бомбардировки Неназываемого 

Пока красные обсуждали способ казни, меня закрыли в кладовке. Но мне было наплевать. Все шло настолько плохо, что даже Оуэн в полной мере этого не понимал. Иначе бы до него дошло, что он сейчас собирается обеспечить мне гораздо более приятный уход из жизни, чем тот, что ожидает большинство людей на земле в ближайшие недели, месяцы и годы. Включая его самого.
Я сожалел только об Эми. Я бы хотел знать, что она в безопасности и, если это так, хотел бы передать ей, чтобы она не приходила за мной. Даже если она выбралась из города, Эми никогда не оставит меня расхлебывать кашу одного. В этом мы похожи. Мы не можем стоять по другую сторону забора, если хотим быть внутри. Во всяком случае, не того забора, который здесь поставили.
Хотел бы я сказать ей это лично. Обнять, почувствовать ее тепло и вдохнуть фруктовый шампунь ее волос. Если бы это случилось и я сумел бы в последний раз услышать ее смех, то унес бы воспоминание об этом в вечность, и все было бы хорошо.
Я все думал о том, что произошло с того мгновения, как я проснулся от укуса чертова паука, пытаясь представить себе, что надо было сделать по-другому. Я знал, что это глупо. Задавать себе вопрос, как могла бы пойти жизнь, если бы я не принимал неправильные решения, – все равно, как если бы рыба спросила, как пошла бы ее жизнь, если бы она последовала своей мечте играть в НБА. Я не буду бичевать себя за свой выбор. Мои микросхемы стыда сгорели от перегрузки много лет назад.
Погоди. Все началось перед тем, как паук оказался в моей кровати.
Смотри, прямо тогда что-то произошло. Я был так занят и так много носился с той ночи, что у меня никогда не было времени остановиться и сложить все вместе. А ведь во всех этих событиях есть общая ниточка, которая тянется назад, во время, предшествующее той ночи.
Теннет.
Чертов доктор Боб Теннет. Он возник в моей жизни, когда суд назначил мне психиатра, для лечения от паранойи. Он спрашивал меня о монстрах и постоянно хотел, чтобы я в деталях рассказал обо всей этой хренотени. Потом появился паук и начал распространять инфекцию. И кто был там все время, показавшись в карантине? Доктор Теннет. Отслеживал ситуацию. Наблюдал, как она разворачивается. Печатал на своем ноутбуке и записывал наблюдения.
В любом случае есть два дела, о которых я должен позаботиться до своей казни. Люди умирают с большим числом неотложных дел.
Я откинулся головой на стену и попытался почувствовать запах шампуня, которым Эми мыла свои рыжие волосы, а не больничных унылых химикатов. И задремал.

11 часов 40 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон уже взвешивал, что хуже – «зуб или язык», когда Фальконер сказал Ковбою:
– Я тебе сейчас все скажу как стопроцентный американец, краснокровный и не имеющий внутри себя никакого нечеловеческого организма. Если ты приблизишь к моему рту любой из этих инструментов, я вобью твою башку в землю с такой силой, что китаец на той стороне Земли увидит, как она вылетает из вулкана.
– Постой, – сказал Джон, прежде чем Ковбой отреагировал. – Ты знаешь, кто этот человек, рядом со мной? Это детектив Лэнс Фальконер.
Ковбой посмотрел так, словно он вроде как слышал это имя, но не мог вспомнить где. Тогда Джон добавил:
– Ты не можешь сказать мне, что не видел его в новостях. Он схватил Портлендского душителя.
– О, бог мой, это же он! – громко ахнула какая-то дамочка позади ковбоя.
– Покажи им свои документы, детектив.
Фальконер так и сделал. На дамочку это произвело большое впечатление.
– Когда вы появились, – сказал Джон, – мы вроде как искали корень этой проблемы.
– Это правда? – спросил Ковбой-обтягивающие-джинсы.
– Да, – ответил Джон. – Похоже, что за всем этим стоит правительство.
Обтягивающие-джинсы выругался и сказал:
– Ублюдки. Я говорил это с первого дня. С первого же дня. – И добавил, обращаясь к парню рядом с собой: – Верно?
– Я встаю, – сказал Фальконер.
Он так и сделал. Никто не возразил.
– Каково это, – спросил какой-то мальчик из толпы, – драться на крыше поезда?
– Ветрено, – ответил Фальконер, и, обращаясь к Ковбою-Обтягивающие-джинсы, спросил: – Что ты имел в виду, когда сказал, что федералы свалили из города? Когда?
– Дыра в их штаб-квартире. Что-то взорвалось. Разве вы не слышали?
– О, – сказал Джон. – Мы, э, все гадали, что же это было.
– Прямо сейчас из города выезжает автоколонна. Так что теперь мы должны делать то, что они не смогли. И так происходит всегда. Вот почему с самого первого дня я об этом говорю. Пока федералы тикали из города, мы с братом два часа ходили от дома к дому, собирая всех с оружием и яйцами. Это мы взяли все это дерьмо под контроль, а не солдаты, носившиеся повсюду в своих скафандрах. Это мы положили конец грабежам, это мы патрулируем улицы каждый день и каждую минуту, посменно, за так называемой Зеленой зоной, которую установили федералы. Нас почти две сотни, мы работаем в три смены, круглые сутки, стреляем картечью по зомби и кормим ими вот ту дробилку. Мы – единственная гарантия того, что все снаружи больницы чистые, мы валим любого, кто подцепил заразу, и мы гарантируем, что больница останется запечатанной до тех пор, пока президент не отрастит яйца и не отдаст приказ выпустить по ней пару дюжин крылатых ракет.
Это привлекло внимание Джона:
– Погоди, что? Они выпустят крылатые ракеты? Когда?
– Когда отрастят яйца, как я и сказал.
– А у нас нет более точного времени ситуации с яйцами?
– Ты спрашиваешь потому, что хочешь, чтобы это произошло, или не хочешь?
– Ну, а что с теми людьми внутри карантина, которые не заражены? Мы должны вытащить их оттуда, верно?
– Приятель, любой, кто провел день внутри этого места, уже заразился раз пять. Если там и есть кто-то живой, они больше не люди. Мы знаем об этой заразе только одно. Если ты ее подцепил, лечения нет. Ты – ходячий труп. Если внутри есть люди, которые тебе дороги, ты должен относиться к ним так, словно ты своими глазами увидел, как они ушли в землю. Представь себе, как гроб засыпают землей. Найди время для траура и сделай то, что ты должен сделать. Но ты должен пережить это. Жалей о них, как бы ты жалел о своем доме, сгоревшем в огне. Это инфицированные, они скажут все, все что угодно, лишь бы ты потерял бдительность. Они могут выглядеть как ты и я, могут говорить как ты и я. Или как твой сосед, лучший друг или твоя мать. Но ты не должен колебаться. Думай о них, как о попугаях, имитирующих человеческую речь – слова звучат так же, но внутри нет души. Ты оказался лицом к лицу с ними? Ты. Не можешь. Колебаться.
– Во дает, – сказал кто-то поблизости.
– Смотри, – сказал Фальконер, – теперь я еще больше разозлился на ублюдков, которые надеются выйти сухими из воды. Они собираются превратить все жертвы в пепел и замести его под ковер. Кто-то должен ответить за весь этот бедлам.
Человек десять пробормотало: «Он чертовски прав», или что-то в этом роде.
– Скажи, чем мы можем помочь тебе, детектив, – сказал Ковбой-Обтягивающие-джинсы.
– Мне нужна машина. Если вы не знаете открытый магазин шин.
– Так какого черта мы ждем? Прыгай в грузовик. – И, обращаясь к другому парню, Ковбой-Обтягивающие-джинсы сказал: – Скажи Бобби ехать за мной. Все остальные должны закончить зачистку. Мы и так отстаем. И не забудь проверить Еву Бартлетт – убедись, что она получила свой инсулин.
Толпа начала расходиться. Джон по-прежнему сидел на земле и не двигался с места.
– Ты идешь? – спросил Фальконер.
– Дэйв жив. Я видел его, когда был под Соусом. Собираюсь найти мою машину и посмотреть, что могу сделать.
Выражение лица Фальконера сказало Джону, что тот считает его покойником, но не видит смысла пытаться рассказать об этом Джону. Вместо этого Фальконер тряхнул руку Джона и сказал:
– Только не разнеси тут все ко всем чертям, договорились?

3 часа 10 минут до бомбардировки Неназываемого 

Дверь кладовки распахнулась, я проснулся и увидел Оуэна вместе с его сопредседателем, мистером Револьвером. Они провели меня во двор, и я обнаружил, что настало утро – среди швабр и корзин я проспал несколько часов; изнеможение таки добралось до меня. Увеличившаяся группа красных столпилась вокруг костра посмотреть, как мне вынесут приговор.
– Братан, – сказал Оуэн. – Мы решили, что дадим тебе выбор. Либо ты заползешь в паровой туннель, и будь что будет. Либо я могу застрелить тебя прямо здесь, и твоя жирная задница пойдет в костер. Мне все равно, хотя первый вариант сэкономит мне одну пулю.
– Не-а, – сказал я, покачав головой. – Этот туннель похож на могильник для собачьего дерьма. Можно мне лист бумаги и ручку? Я хочу написать прощальное письмо моей девушке, если она еще жива. Я понятия не имею, прочитает ли она его когда-нибудь, но у меня останется плохое чувство, если я не попытаюсь. Это вроде как забыть позвонить маме на День матери.
Оуэн не ответил, потому что смотрел мимо меня. Мой нос учуял какой-то новый запах. Вместо тошнотворного барбекю, смешанного с едким зловонием стружек и фанеры, я внезапно ощутил мягкое богатое благоухание трубочного табака. Я повернулся, и это был попыхивающий трубкой доктор Маркони, державший одну руку в кармане полосатого костюма. Он настолько не подходил к этому месту, что выглядел как голограмма.
– Могу ли я спросить, – поинтересовался Маркони, – что это за собрание?
– Меня осудили на смерть, – сказал я, – но Оуэн разрешил мне написать письмо Эми до того, как пустит пулю мне в лоб.
– Понимаю, – кивнул Маркони. – Ты осознаешь, Дэвид, что другие люди не попадают в такого рода переделки так часто, как ты? Я начинаю думать, что причина всех этих переделок ты сам.
И добавил, обращаясь к Оуэну:
– Вы можете подождать пятнадцать минут? Я хочу отвести мистера Вонга на свой этаж. Мне кажется, что я накануне решающего прорыва в своих исследованиях, но мне нужен его талант, хотя бы в последний раз.
Оуэн ничего не ответил.
– Если это сработает, оно пойдет на пользу всем нам, – добавил Маркони. – Можете постоять прямо за дверью, если боитесь, что это какая-то хитрость, которая должна помочь ему сбежать, хотя лично я не в состоянии представить себе план, который может к этому привести. Кроме того, у него будет возможность исповедаться в своих грехах, так что это будет личное одолжение мне; кроме того, как бывшему человеку в сутане, у меня на душе будет очень тяжело, если я, по меньшей мере, не предложу ему эту возможность.
Оуэн направил ствол вверх и сказал:
– Если бы это сказал любой другой, кроме вас, док…
– Вы же знаете, что я не прошу необдуманно. – А мне он добавил: – Почему бы тебе не использовать эту возможность и не дать мне кое-что тебе показать? И примириться с создателем, с которым ты вот-вот встретишься?

3 часа до бомбардировки Неназываемого 

Джон проснулся, словно его толкнули, и обнаружил, что прямо на него смотрит дуло дробовика в руках его злейшего врага – себя самого.
Он заснул в Кэдди, с дробовиком на коленях. Наверно, поменял позу. Если бы кашлянул, его череп разнесло бы на куски. Через лобовое стекло зло глядело Солнце. Джон мигнул и распахнул водительскую дверь – нужно было выйти поссать. И едва не упал и не сломал шею – Кэдди находился в шести футах от земли. И тогда он вспомнил.
Прошлой ночью он отделился от компании зомби-ополчения Неназываемого и, нервно поглядывая по сторонам, отправился пешком от дома Дэйва к ларьку буррито, и только для того, чтобы обнаружить, что Кэдди там уже нет. Единственная надежда найти его – это подумать, куда бы его могли отбуксировать на той стадии апокалипсиса, когда частичное блокирование улиц машинами еще считалось приоритетным. Джон прошагал двенадцать кварталов к двору эвакуаторной компании, каждое мгновение ожидая, что какой-нибудь монстр отрежет ему голову.
Хорошая новость – не отрезал. Еще одна хорошая новость – Кэдди действительно оказался там, и стоял за высокой изгородью, которую какие-то вандалы или грабители пробили несколько дней назад. Плохая же новость состояла в том, что Кэдди, похоже, был последним автомобилем, который сюда притащили; потом стоянку закрыли и Кэдди остался на безбортовой платформе тягача. Эту платформу можно было наклонить вниз, чтобы закатить или скатить машину – технология, очевидно разработанная после того, как старый добрый крюк вырвал с корнем немало бамперов, пока арестованные машины вытаскивали с парковок для инвалидов.
Джон прыгнул на пол платформы и открыл багажник Кэдди, ожидая, что все украли. Но, вероятно, даже те мародеры, что разграбили штрафную стоянку, решили, что в этом ржавом куске дерьма не может быть ничего, стоящего усилий, чтобы открыть багажник. И это было хорошо как для жителей Неназываемого, так и для сил безопасности. Внутри они бы нашли вышеупомянутый дробовик (изготовленный на заказ обрез с тремя стволами), две сотни патронов, запачканную кровью бензопилу Дэйва, загадочный зеленый контейнер из сарая Дэйва, сумку с одеждой Дэйва, бутылку «Серого Гуся», старый черно-фиолетовый образок Иисуса Христа и чертов огнемет.
В замке зажигания тягача все еще торчали ключи (на деле, дверь водителя осталась открытой, когда тот с криком убежал от какой-нибудь толпы или кошмарных тварей). Джон потратил минут двадцать, пытаясь понять, как опустить рампу, но так и не смог. Надо было либо садиться в тягач, либо идти пешком. И вот, в третий раз за десять дней, он реквизировал транспорт для своей миссии, пообещав себе, что вернет, когда кончится необходимость. Пока ему удалось вернуть лишь один.
Так что эту ночь Джон провел, крутясь по городу в эвакуаторе с Кэдди на платформе. И заметил на улицах что-то странное: людей. Много людей. С тех пор, как БИЭПИ отступил и перестал следить за соблюдением комендантского часа, каждый угол оккупировала банда, щетинившаяся охотничьими ружьями, дробовиками, револьверами и мачете. Секунд пять Джона это успокаивало, а потом, заметив взгляды этих замученных, усталых, продрогших и отчаявшихся типов, он сообразил, что они запросто отрежут ему задницу, если им покажется, что его зевок похож на вой монстра.
Прямо перед рассветом Джон проехал мимо карантина, который выглядел еще более неприступным, чем при остановке времени. Все прожектора светили, и вооруженные роботы стояли на страже. Джон ехал медленно, избегая вооруженных толп, и добрался до лечебницы. Там уже собралась толпа. Дюжины ополченцев окружили фургон, припаркованный на стоянке. Пикап с измельчителем стоял рядом с длинным рвом, вырытом во дворе; измельчитель работал.
Джон подъехал ближе настолько, насколько мог, хотя и не стал выходить из эвакуатора (этого он не собирался делать ни за какие коврижки), и увидел тела. Ополченцы выволакивали их из окна подвала и клали на траву. Другая команда подхватывала их, одно за другим, и скармливала измельчителю, который, в свою очередь, наполнял ров красной жижей.
«Твою же мать…»
В это мгновение Джон услышал крик и увидел отряд милиции, приближающийся по улице; они тащили ругающегося человека, покрытого татуировками. Тот вырывался и костерил последними словами своих похитителей, настаивая на своей невинности и взывая к человечности. Похитители посовещались с Ковбоем-Обтягивающие-джинсы, который, вероятно, стоял во главе отдела по измельчению зомби. Суд над татуированным мужиком продлился ровно сорок пять секунд, а потом Ковбой выстрелил ему в лоб из обеих стволов своего дробовика. И отправил в измельчитель.
Джон нажал на газ.

* * *

Выехав из города так далеко, как только мог, он так и не наткнулся на кордоны БИЭПИ. Припарковал эвакуатор с Кэдди на платформе на кукурузном поле, где-то в миле от водонапорной башни; так что сейчас только кордон БИЭПИ отделял его от того места, где он в последний раз говорил с Дэйвом. Ему захотелось спать, и он залез в Кэдди, потому что ему показалось, что более высокая точка обзора даст преимущество, если ему устроят засаду во время сна.
Джон сел прямо, размял окостеневшие суставы и отбросил дробовик на пассажирское сиденье, где тот звякнул о пустую бутылку «Серого Гуся». Это сделанное на заказ ружье он купил на одном из оружейных шоу. Оно не было таким уж красивым, но работало на славу – одновременный выстрел из трех стволов мог срубить небольшое дерево. Два боковых ствола он загружал картечью 0.3 дюйма, а средний заряжал пулей. Осталось только выбрать цель для такого боезапаса.
Ему нужно попасть в карантин. И не пациентом. Ему нужно войти внутрь с оружием, лежащим в багажнике Кэдди. Джон представил себе, как пропарывает изгородь на эвакуаторе, но вовремя вспомнил о бетонных надолбах, которые бы остановили даже эвакуатор.
Ну, сидя здесь, ничего не добьешься. Джон спрыгнул вниз, отлил, а потом залез в эвакуатор.

2 часа 45 минут до бомбардировки Неназываемого 

Маркони привел меня на второй этаж, с Оуэном на хвосте. Он заставил Оуэна остаться снаружи самодельной больницы внутри больницы, сказав ему, что есть риск распространить неприятный желудочный грипп на весь остальной карантин.
Оказавшись по другую сторону двери, Марко-ни прошептал:
– У нас меньше времени, чем я думал.
– Что? Перед тем как Оуэн застрелит меня?
– Нет. Верь не верь, но это наша не самая насущная проблема.
Он подвел меня к окну и сказал:
– Посмотри. За ограду.
Я так и сделал. Блин, да там собралась толпа.
– Е-мое, доктор. Кто все эти люди?
– Похоже, остальное население города.
Сотни людей. Там и здесь за изгородью припаркованы машины, раскиданные как игрушки. Люди сидели на капотах, или, собравшись кучками, переговаривались. Похоже, все были вооружены. И – клянусь! – кто-то вилами.
– Твои соседи, товарищи по работе, те, кто подстригают твою лужайку и приносят тебе почту, – сказал Маркони.
«Никто не подстригает мою лужайку».
– Я не понимаю.
– Критическая масса, мистер Вонг. Они собираются сделать то, что хотят Они. И я не имею ни малейшего представления, как остановить Их.
– Кто? Кто хочет сделать то, что хотят Они? Толпа, вы имеете в виду?
Маркони посмотрел мне в глаза.
– Мы говорим наедине, – сказал он, – и поэтому можем отбросить всякие условности. Разговор слишком затянется, если мы начнем просеивать любое слово через фасад скептицизма к сверхъестественному; к тому же по меньшей мере у одного из нас нет времени. Если уж я видел людей-теней, прячущихся поблизости, тогда, полагаю, ты тоже в курсе.
Я вздохнул и сказал:
– Да, доктор.
– Так что когда я говорю о невидимых «Они», работающих против нас, тебе не надо тратить драгоценные секунды и спрашивать, кто такие «Они». Тени и люди, которые сознательно или бессознательно работают на них.
Они.
Я часто спрашивал себя, есть ли у Них где-нибудь что-то вроде офиса, где Они сидят за длинным конференц-столом из черного гранита с выгравированной на столешнице пентаграммой. Или, может быть, их штаб-квартира находится внутри погасшего вулкана, как у негодяя из фильма о Джеймсе Бонде. Или, может быть, у Них есть технология, позволяющая без усилий прыгать через пространство и время, и проводить собрания акционеров на поверхности Марса или на плато Пангеи за двести миллионов лет до нашей эры.
Мы с Джоном мало что знали о Них, но и это делало меня экспертом по сравнению со всем остальным населением, которое вообще не знало, что Они существуют. Они – люди, или, по меньшей мере, приняли форму людей. И Они обладают богатством, или имеют доступ к богатству, или, может быть, имеют возможности, которые делают дискуссионным наше понимание богатства. Маленький азиат, исчезавший в ларьке буррито, безусловно, был одним из Них, как и тот, кто поджидал тот конвой из черных фургонов, который мы видели прошлым летом, кем бы он ни был.
Но и я знал только слухи – истории, которые Джон нарыл в Интернете; и, скорее всего, те, кто написал их, знали еще меньше нас. Некоторые говорили, что это клика богачей, которые столетия назад вложили Их деньги в эксперименты с оккультными знаниями. В какой-то момент, утверждали истории, Они прикоснулись к темной силе, в которой увидели один из ресурсов для эксплуатации, примерно так же, как спустя много лет человечество научилось разлагать атом и использовать его силу для телевидения и фенов. Однако, утверждала легенда, темные энергии проникли в Них, развратив этих людей, которые слишком поздно узнали, что это за сила, которую Они приобрели, Им пришлось заплатить последними остатками своей души. Во всяком случае, так утверждала история. Блин, насколько я понимаю, Они сами написали эту версию истории, и правда лежит тремя слоями ниже. Именно так Они и действуют.
Теперь, если бы ты попросил Джона суммировать все, что он о Них знал, он дал бы тебе только один ответ: «Ну, они точно не чертовы вампиры. Вот и все, что я могу сказать». А потом он бы смотрел на тебя тяжелым взглядом не меньше минуты, пока бы ты не ушел.
Маркони дотронулся до одного из сосудов, в котором содержались образцы пауков. Паразит не пошевелился, но я по-прежнему хотел, чтобы Маркони этого не делал.
– Это всегда шахматы, а не шашки, – сказал он. – Я не уверен, что полностью все понимаю.
– Теннет, – сказал я. – Вы знаете это имя? Он утверждает, что является психотерапевтом, но внезапно оказывается консультантом агентства, о котором никто никогда не слышал. БИЭПИ?
– О, он действительно психотерапевт. Поищите в его прошлом и найдете двадцать пять выдающихся лет в этой профессии, эксперт по заразительной природе страха. Но, если бы так получилось, что ему нужно было стать водопроводчиком, чтобы занять выгодное положение для наблюдения и влияния на ситуацию, то у него нашлось бы двадцать пять лет стажа работы водопроводчиком. И так далее. Он будет тем, кто потребуется.
– А он не может попасть под следствие? Если его лицензия и все, что он использует, подделки, тогда…
– Я не сказал, что он использует поддельные документы. Я сказал, что у него действительно есть двадцать пять лет работы по специальности. Любой специальности. Ты понимаешь? Шахматы, опять. С очень изощренным игроком, который может видеть на много ходов вперед. И Они поставили свои фигуры на нужные места.
Разговаривая, Маркони проверял жизненные показатели спящего пациента, все время попыхивая трубкой. И я снова спросил себя, в какой степени доктор на самом деле знает медицину.
– Доктор Теннет, – продолжал Маркони, – с 80-х специализируется на лечении буйных и параноидальных пациентов, к тому же написал несколько выдающихся книг на эту тему и десятки журнальных статей. И, что еще более соответствует ситуации, он написал обстоятельное исследование о групповой паранойе и поведении толпы в критических ситуациях. Ему не надо было проникать в правительство. Когда началась «эпидемия», правительство само пришло к нему. Ты понимаешь? Фигуры всегда расположены там, где Им надо.
– Правильно, и Они подонки.
– Несомненно, но на этом нельзя останавливаться. Нам нужно задать главный вопрос: что Они хотят?
– Э… убить нас всех?
– Ха! Мы бы благословили соперника с такими незатейливыми амбициями. Нет, война ведется не для того, чтобы убить врага. Война ведется для того, чтобы перестроить мир согласно капризам одной могущественной группы, несмотря на капризы другой могущественной группы. А мертвые – искры, которые вылетают из металла, когда обе группы сталкиваются друг с другом.

2 часа 40 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон не доехал трех блоков до карантина. Люди были везде. Словно настал полдень Четвертого июля, когда все небольшими группами, не торопясь, идут в парк, чтобы найти место, откуда можно посмотреть на фейерверк. Только сейчас никто не нес одеял и шезлонгов – вместо этого каждый вооружился до зубов. С места водителя Джон узнал знакомую ковбойскую шляпу и обтянутый джинсами зад, идущие неподалеку.
Джон подъехал туда, где Ковбой-Обтягивающие-джинсы шел по тротуару, выкрикивая кому-то приказы, и опустил окно.
– Тебя сюда послал Хэнк? – спросил Ковбой. – Нам все еще не хватает четверых.
– О, нет, – сказал Джон. – Фальконер поблизости?
– Детектив? Он куда-то ушел. Сказал, что должен идти по следу.
– Вот дерьмо. А что происходит?
– Конец света. Где ты был всю неделю?
– Что?
– Как, ты сказал, тебя зовут?
– Джон. А тебя?
– Джимми Дюпре. Рад видеть тебя. Мы будем держать весь карантин до тех пор, пока ВВС не разнесут все это дерьмо где-то через…

2 часа 35 минут до бомбардировки Неназываемого 

– Я уже упоминал свою книгу, – сказал Мар-кони. – «Вавилонский рубеж».
– Ага. А я сказал, что не читал ее. Обычно я жду, когда выйдет фильм.
– Пожалуйста, попробуй сосредоточиться. Ты понимаешь смысл названия? Ведь ты знаешь о Вавилонской башне, верно? Ты же ходил в воскресную школу?
– Ага, знаю. В древности все люди говорили на одном и том же языке, но потом они решили построить башню до небес. Тогда Бог проклял все место работы, каждый заговорил на разном языке и все смешалось.
– Совершенно верно. «И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их так, чтобы один не понимал речи другого». Вот так прямо в тексте и сказано, мистер Вонг – Бог испугался. И он ограничил нашу способность общаться, боялся, что, действуя заодно, мы бросим вызов Его власти.
– Надеюсь, вы не говорите мне, что вся эта дрянь является Божьим проклятием, наложенным из-за того, что мы построили наши здания слишком высокими. Вроде как урок, чтобы навязать плоский город. Лучше бы он взялся за Дубай.
– Нет. Но это параллель. Ты знаком с числом Данбара?
– Нет.
– Но ты должен, ведь оно правит каждым мгновением твоей сознательной жизни. Это и есть наша Вавилонская башня. Человеческие амбиции ограничивает вовсе не отсутствие единого языка. А число Данбара. Оно названо по имени британского антрополога Робина Данбара. Он изучал мозги приматов и их общественное поведение. И обнаружил кое-что, что должно изменить твое восприятие мира. Он заметил, что чем больше неокортекс, кора головного мозга, тем большую общину могут создать приматы. Видишь ли, взаимоотношения в сложном обществе требуют от головного мозга много работы. И когда оказывается, что группа приматов больше, чем могут обработать мозги, вся система рушится. Образуются трещины. Начинаются войны. А теперь, обрати внимание – это критически важно, ты можешь поглядеть на мозг примата и предсказать, насколько велико его племя, даже не зная, к какому виду он принадлежит.
– У Оуэна есть часы? Вы сказали ему про пятнадцать минут, но я не знаю, воспринял он это буквально или…
– Мы уладим с ним дело через мгновение, но я тебя понял. Самое важное – каждый примат имеет свое число. – Маркони показал на толпу, собравшуюся за оградой. – Включая и этих приматов там, снаружи. Включая тебя и меня. Если опираться на размер неокортекса человека, получится примерно сто пятьдесят. Именно столько людей мы в состоянии распознать, прежде чем достигнем максимума наших связей. Конечно, в зависимости от конкретного человека, число может быть слегка другим. Это и есть максимальная способность человека к состраданию.
Я посмотрел на него во все глаза.
– Погодите, – сказал я. – Неужели есть такая часть нашего мозга, которая диктует нам, сколько людей мы в состоянии вытерпеть, прежде чем начнем действовать как задницы?
– Поздравляю, теперь ты знаешь единственную причину того, почему мир устроен так, а не иначе. И теперь ты понял главную проблему – нам требуется наладить сотрудничество в группах больше ста пятидесяти человек. В правительствах. В корпорациях. В обществе в целом. Но мы физически неспособны это сделать. Так что в любое мгновение каждого дня мы изо всех сил пытаемся разделить все население земли на две группы – те, кто внутри нашей сферы сочувствия, и те, кто снаружи. Черные против белых, либералы против консерваторов, мусульмане против христиан, фаны «Лейкерс» против фанов «Селтика». С нами или против нас. Инфицированные против чистых.
Мы упрощаем десятки миллионов личностей до стереотипа, и тогда они могут занять место только одной личности в нашей ограниченной доступной памяти. Это и есть ключ: те, кто находятся вне круга – вообще не люди. У нас нет способности распознавать их, как людей. Вот почему ты страдаешь, оттого что твоя девушка потеряла палец, и тебе наплевать на сотни тысяч погибших от землетрясения в Афганистане. Именно это делает возможным геноцид. Именно это дает возможность генеральному директору ставить подпись на документе, благодаря которому компания отравит какую-нибудь реку в Малайзии и десять тысяч детей родятся уродами. Из-за ограничения в ментальной аппаратуре для него эти малайцы все равно что муравьи.
Я посмотрел на толпу снаружи и потер лоб.
– Или монстры.
– Теперь ты начал понимать. Точно так же толпа снаружи не видит в нас людей. И точно так же все остальные граждане нашей страны не видят людей внутри города. И очень скоро остальной мир не будет считать людьми всех в этой стране. И паранойя будет распространяться, пока не охватит всю планету. Эта инфекция, этот в высшей степени неопределимый паразит, который обесчеловечивает своего хозяина, умеет великолепно использовать этот фундаментальный недостаток, ограничение нашего оборудования. И вот тогда будет настоящая инфекция.
Маркони выбил трубку в утку и вытащил мешочек с табаком.
– И это возвращает нас к Вавилонской башне. Благодаря этому ограничению нашей способности к сотрудничеству люди обречены на уничтожение. В некоторой специфической точке, определенной общим размером человеческой популяции на планете и массой прочих факторов, мы уничтожим сами себя. Это и есть Вавилонский рубеж. Точка, в которой общевидовое истощение человеческого сострадания достигнет критической массы.
– И вы думаете, что весь этот кавардак, начавшийся с того, что я нашел в собственной кровати гигантского внеземного паука, – их план, который должен вызвать это событие?
Он кивнул:
– Способность паразита бесконечно оставаться под прикрытием, инфицированные не показывают абсолютно никаких симптомов… само совершенство. Любой может быть инфицирован, в любое мгновение, в любой точке мира. И если ты хочешь увидеть будущее планеты Земля, просто погляди в окно.
Я нашел стул и упал на него. Раздался резкий стук в дверь.
– Вы что-то задержались, док, – сказал Оуэн.
– Пять минут ничего не изменят, мистер Барбер.
Понизив голос, я сказал:
– Погодите. Вы написали книгу о том, что произойдет до того, как это произошло на самом деле? Черт побери, почему вы не послали мне экземпляр?
– Тебе не нужна никакая книга, чтобы увидеть что происходит. И никому не нужна. Это то, что Они строили с начала цивилизации, и сейчас, когда мы подошли к рубежу ближе, все ускорилось, как последний песок, бегущий из песчаных часов. Посмотри на игры, в которые играют дети. Средний ребенок убивает в видеоиграх десять тысяч человек до того, как поступает в среднюю школу. Усилим этот урок, нажав одну кнопку: существа по ту сторону твоего ружья – не люди. И когда новость об инфекции распространилась, как мир немедленно назвал инфицированных?
– Зомби.
– В точности. Самое совершенное создание нашей культуры – враги, которых абсолютно морально убить, потому что они и так мертвы. Да ты просто делаешь им одолжение, круша их черепа. Мы, как род, настолько готовы вспыхнуть, что Им понадобилась самая слабая искра. На самом деле это произошло быстрее, чем я ожидал, но…
Он пожал плечами и зажег трубку, как если бы хотел сказать: «Ну, нельзя всегда быть правым».
– Хорошо, – сказал я, – вам понадобилось много времени, чтобы рассказать то, что я по большей части знаю. Мы облажались. Я имею в виду, чтобы было ясно: мы болеем за бомбу, верно? Есть только один способ остановить эту паранойю – взорвать все это дерьмо в живом эфире, пока толпа снаружи рукоплещет.
Маркони затянулся и опять поглядел в окно.
– Я имею в виду, – добавил я, – мы не можем дать этому вырваться наружу, верно? Тому факту, что зомби невозможно определить, пока они не укусят твой мозг? Этот факт должен умереть вместе с карантином, иначе линчуют всю толпу снаружи. Они хотят быть уверенными, что никто не вырвется, даже если умрут невиновные. Я имею в виду, все это хреново, но мы можем сделать только одно – ошибиться в сторону перебора. Верно?
– Седативные средства кончаются, – сказал Маркони. – Один из моих инфицированных пациентов очнулся.
– Боже, – сказал я. – Неужели? Вы?..
– Я говорил с ним все утро. И он все еще привязан к кровати. Я спокойно объяснил ему ситуацию, и он попросил оставить ремни. Он сказал, что это единственное разумное решение. Что бы ты сделал?
– Я… Не знаю. Но вы не можете оставить его как…
– Ты прав. Не могу.
– Я имею в виду, это только вопрос времени, верно? Пока монстр в нем не выйдет наружу и не убьет не знаю сколько людей.
Маркони внимательно посмотрел на меня.
Оуэн опять забарабанил в дверь.
– Мы идем, – сказал Маркони.

2 часа 30 минут до бомбардировки Неназываемого 

– То есть ты точно знаешь? – сказал Джон Ковбою-Обтягивающим-джинсам, он же Джимми Дюпре. – Что они собираются бомбить?
Джимми кивнул:
– А ты тот самый, который спрашивал о невинных людях внутри карантина.
– У меня там друг.
– Нет, его уже нет. А эта штука, бомба, – убийство из сострадания. И ничего больше. Тебе нужно это понять.
Джон кивнул, поглядев через ветровое стекло на ограду.
– Не знаю, слышал ли ты выстрелы прошлой ночью, – сказал Дюпре, – но был прорыв из карантина. Банда этих зомби нашла старый служебный туннель, который правительство, в своей бесконечной мудрости, не сумело найти на чертежах. Несколько дюжин попытались вырваться. Похоже, какие-то ополченцы пытались удержать позицию и их разорвали на куски. Даже не знаю, сколько зомби вырвалось на волю, но за ночь мне пришлось избавляться от тридцати трупов. И будет больше, много больше, если с карантином ничего не сделать. Это как мешок с живыми змеями в детской. Ну, наконец просочилось кое-что от федералов, засевших на периметре. Бомбу сбросят в полдень. А мы просто никого не выпустим оттуда, пока весь этот чертов кошмар не кончится. И если полдень придет и ничего не произойдет, мы окружим карантин и будем стрелять через изгородь до тех пор, пока на той стороне не останется никого, кто мог бы дышать.

2 часа 25 минут до бомбардировки Неназываемого 

Я не мог не заметить, что Оуэн приказал красным развести огонь. Выглядело так, словно они нашли где-то деревянные поддоны. И это дерьмо действительно горело.
– Ты знаешь что? – сказал я Оуэну. – Я так и не присел и не написал прощальное письмо моей девушке. Маркони занял все мое время. И все, что он сделал – дал мне рецепт чили. Хочешь его?
Он не ответил. Стояло замечательное утро, хотя по небу и летело немного облаков. На самом деле я даже слышал птичье чириканье. Какое дело птицам до апокалипсиса? Не большее, чем нам до вымирания некоторых видов птиц на Амазонке. А это, вероятно, сегодня утром случилось по меньшей мере дважды.
Все красные уже проснулись и стояли вокруг меня. Я посмотрел назад, на вход в больницу, и увидел небольшие кучки зеленых, стоявших там. Взглянув на крышу, заметил всех остальных, выстроившихся вдоль края и глядевших вниз.
– Мистер Барбер, – сказал Маркони за моей спиной, – я не знаю, слышите ли вы шум с другой стороны изгороди, но, похоже, у нас возникли гораздо большие проблемы.
– При всем уважении, док, – сказал Оуэн, – я не чертов идиот. Эти люди готовы взбунтоваться, потому что благодаря ночному прорыву им кажется, что карантин недостаточно изолирован. Угадайте, кого мы должны за это благодарить.
– Паника не уляжется, если вы убьете Дэвида. На самом деле убийство только подтвердит их самые худшие страхи.
– ВНИМАНИЕ.
Все повернулись на грохочущий голос, ударивший из системы громкой связи.
– ПОЖАЛУЙСТА ОТОЙДИТЕ ОТ ИЗГОРОДИ КАРАНТИНА НА ТЫСЯЧУ ФУТОВ. РАДИ ВАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ОТОЙДИТЕ ОТ ПЕРИМЕТРА КАРАНТИНА ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ НА ТЫСЯЧУ ФУТОВ.

2 часа 20 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон услышал, как динамики системы громкой связи по ту сторону изгороди что-то объявили, хотя из кабины тягача он не смог разобрать, что именно. Наверно, предупреждение толпе – держитесь подальше от ворот. Он повел эвакуатор через толпу, аккуратно сшибив вывеску: «НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ ПО ПРИКАЗУ БИЭПИ – ВЫСОКАЯ ОПАСНОСТЬ ЗАРАЖЕНИЯ – НАРУШИТЕЛИ БУДУТ РАССТРЕЛЯНЫ НА МЕСТЕ». За ней находились бетонные надолбы фута четыре в высоту. За ними джипы без экипажей с заряженными автоматами, которые, как предположил Джон, застрелят любого, кто коснется изгороди. А за ними сама изгородь. Насколько он понимал, Дэвид мог находиться не больше чем в пятидесяти футах по другую сторону проволочной сетки. Дешевые кусачки проделают в ней дыру за две минуты. Но он мог быть и в середине Земли, с таким же успехом. Надо выпить. Через два часа с минутами армия уничтожит это место, иначе весь город озвереет. Два с чем-то часа, чтобы сделать… что?
К его удивлению толпа действительно подалась назад, и до него дошло, что военные пытаются убрать зевак из радиуса взрыва того, что они собираются сбросить на карантин. Он спросил себя, не слишком ли близко и не достанет ли его то, что упадет с неба. Он поставил тягач на ручник.
Система громкой связи повторила сообщение. Джон зажег одну из двух оставшихся сигарет. Повертел рычажки на приборной доске и услышал за собой жужжание; через кабину поползла тень. Ого, он вроде понял, как работает механизм этой чертовой рампы. Было бы классно, если бы он сделал это до того, как был вынужден украсть эвакуатор, но в той ситуации ничего другого ему в голову не пришло. Как всегда – немного не в курсе, слишком медленно соображал. История всей его гребаной жизни.
И тут Джон понял, что ему надо, по меньшей мере, вывести эвакуатор из зоны взрыва, и что оставить его здесь было бы свинским поступком с его стороны, учитывая, что тягач ему больше не нужен. Джон вышел из кабины и вскарабкался на наклонный кузов, освободил кабель, державший Кэдди, и сел за руль. Он повернул ключ зажигания и разбудил медведя, жившего под капотом. Затем задом выехал из кузова эвакуатора, оказавшись на улице. «Криденс» громко уверили его, что восходит несчастливая луна.

2 часа 15 минут до бомбардировки Неназываемого 

Маркони попытался высказать еще какое-то возражение, но Оуэн уже не слушал – его глаза не отрывались от меня. Он оборвал Маркони на полуслове и сказал:
– Все люди здесь. И все зеленые. И смотри, есть только один человек, защищающий тебя. Посмотри вверх, на всех этих зеленых, которые смотрят на нас с крыши. Заметил, что никто из них не спустился и не сказал ни слова в твою защиту? Никто из них не встал здесь, перед тобой, и не сказал: «Если ты возьмешь его, возьми и меня!» А знаешь почему? Потому что каждый из них знает, что ты не сделаешь этого для них.

2 часа 14 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон ехал задом, и продолжал ехать. Дальше и дальше по улице, глядя через лобовое стекло Кэдди на тягач и его наклоненный кузов, которые становились все меньше и меньше. Он остановился. И задумался.
Джон выкинул сигарету в окно.
И пристегнулся.

2 часа 10 минут до бомбардировки Неназываемого 

– Чувак, – сказал Оуэн, – скорее всего, ты ни черта не поймешь. Но мне нужно это сказать. Потому что, Вонг, мы собираемся умереть. Не думай, что я этого не понимаю. Я знаю, что федералы не собираются выпускать нас отсюда. Так что разреши мне немного поговорить. Я поддерживал порядок в карантине с того дня, как федералы свалили отсюда. Я бы сказал, в конечном счете, – это самое лучшее, что я сделал в своей жизни. Может быть, единственное хорошее дело, которое я когда-нибудь сделал. И все было в порядке. Сбросят ли на нас бомбу, или нас разорвет толпа, я предстану перед Создателем и скажу, что охранял карантин до тех пор, пока мог. И вот мое последнее действие: я объявляю тебя виновным в смерти тридцати мужчин и женщин, и в вероятной смерти еще двухсот семидесяти душ. Я признаю тебя виновным в единственном настоящем грехе, который Иисус просил никогда не совершать: тебе наплевать на всех, кроме самого себя. Док, отойдите в сторону.
Из-за спины Оуэна кто-то сказал:
– Там, снаружи, какая-то вечеринка. Послушайте.
– Что?
– Музыка. Они поставили «Криденс».
И они добавили звука. «Восходит несчастливая луна» гремела вдали, становясь все громче и громче. И к песне примешался другой звук, ужасный шум, словно механический Чубакка упал в камнедробилку.
И в это мгновение «кадиллак» Джона, ревя, взмыл в воздух.
Он пролетел над первой изгородью и почти перелетел вторую – задние шины зацепились за колючую проволоку и начали сматывать ее с верхушки изгороди, так что за падающим Кэдди волочился хвост, как ленточки за воздушным шаром.
Все бросились врассыпную. Радиаторная решетка Кэдди нырнула прямо в середину костра, в воздух взлетели дым, языки пламени и кости. «Кадиллак» запрыгал и наконец остановился посреди дождя из горящих человеческих черепов.
Голос Джона Фогерти смешался и умолк. Дверь водителя открылась, и Джон вывалился наружу, держа в руке обрез.
– КТО-НИБУДЬ ЗАКАЗЫВАЛ ЧЕРТОВ ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ С ОБРЕЗОМ? – проорал он.

СТЕНОГРАММА РАЗГОВОРА МЕЖДУ
ОПЕРАТОРОМ БЕСПИЛОТНИКА
КАПИТАНОМ ШЕЙНОМ МАККИНИСОМ
(ПОЗЫВНОЙ «СТРАЖ»)
И ПОДПОЛКОВНИКОМ ЛОРЕНСОМ
ИГЛСОНОМ («ЯНКИ СЕМЬ-ДЕВЯТЬ»).
15 НОЯБРЯ, 9:55 УТРА

Страж:  Сообщаю. Транспортное средство прорвало изгородь карантина с западной стороны. Повторяю. Транспортное средство, по виду гражданский автомобиль, прорвало ограждение.
Янки Семь-Девять:  Страж, вы видите нарушение герметичности?
Страж:  Отрицательно, э, Янки. На вид ограда не тронута.
Янки Семь-Девять:  Страж, мне нужно уточнение. Мне кажется, вы сказали, будто средство транспорта прорвало…
Страж:  Утвердительно. Внутри ограды появился автомобиль, водитель вышел.
Янки Семь-Девять:  Тогда почему изгородь невредима?
Страж:  Э… похоже, он перелетел через нее.
Янки Семь-Девять:  Он что?
Страж:  Янки, мне кажется, он перелетел через нее. Ну… какой-то грузовик с наклонной платформой. Я думаю, он использовал ее для прыжка.
Янки Семь-Девять:  Хорошо. Вы сказали, что ясно разглядели водителя?

2 часа 5 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон схватил меня за плечи и заорал мне в лицо:
– ДЭЙВ! ЭТО ТЫ ТАМ, ВНУТРИ? ЭТО Я. ДЖОН. Я ТВОЙ ДРУГ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ МЕНЯ?
– Почему ты так говоришь?
Я посмотрел внутрь Кэдди. Джон пришел один.
– Где Эми?
– Не знаю! Я думаю, что за городом.
– О. Слава Богу.
– Или нет. На самом деле я не знаю.
Оуэн шагнул вперед и отбросил в сторону дымящийся череп. Он поднял пистолет.
Джон поднял дробовик. Они внимательно поглядели друг на друга.
– Оуэн? – спросил Джон. – Что ты, черт побери, здесь делаешь?
– Да это же ты, Джон, свихнувшийся сукин сын.
– Он инфицированный? – спросил Джон, обращаясь ко мне.
– Не думаю.
– Никто из нас не инфицирован, – сказал Оуэн.
– Мы… этого не знаем, – сказал я.
– Ладно, не важно, – сказал Джон. – Вам всем надо валить отсюда ко всем чертям. В полдень здесь останется только кратер от бомбы. Оуэн, ты разве не слышал объявление?
– Погоди, – сказал я. – Вы, что, знаете друг друга?
– Ага. Помнишь, я говорил тебе, что подбираю инструменты для него? Это диджей О-Фанк. – Обратившись к Оуэну, он сказал: – Черт побери, я думал, ты не здесь, а на ферме Дэрила, уехал отсюда.
– Я и был. Но поехал в город за пивом и попал в лапы федералам. Я ударил одного из этих парней в скафандрах и, наверно, они восприняли это как признак инфекции.
Я обратил внимание, что все остальные заключенные пялились на нас, видимо потрясенные тем, что мы треплемся рядом с разбитым Кэдди и среди разбросанной кучи дымящихся человеческих останков. Наконец мне пришло в голову посмотреть на кружащих над нами дронов, и я спросил себя, не нацелились ли они на наши бошки прямо сейчас. У меня возникла туманная мысль, что надо бы бежать в укрытие, но до входа в больницу было не меньше ста футов. Два простых неторопливых выстрела для парня, сидящего за консолью в пустыне. Мы могли бы нырнуть в машину, но ракеты дрона без труда превратили бы ее в две тонны горящего стального конфетти.
И, кстати, почему он уже нас не застрелил?
Доктор Маркони подошел к Джону и посмотрел на него.
– Док? Так вы были здесь все время?
– Джон. Я бы спросил, что ты здесь делаешь, но, боюсь, ты мне уже сказал.
– Я пришел за Дэвидом. А теперь давайте залезем в мой «кадиллак», и я проделаю в этой изгороди дыру размером с Кэдди. Все остальные смогут выйти за нами. Как только окажетесь снаружи, вы должны будете поставить мне ящик пива. Каждый из вас.
– Ты что, – спросил Оуэн, – не видел больших гребаных винтовок снаружи? Да они превратят тебя в решето за пару секунд.
– Я не видел никаких больших гребаных винтовок. Там находятся маленькие гребаные автоматы. И не думаю, что они предвидели зомби-водителя «кадиллака». Но в любом случае отсюда надо валить, прежде чем они сбросят сюда бомбу.
Джон нырнул в Кэдди и сказал:
– Да, кстати, Оуэн, ты перечислил мне на счет зарплату в последнюю неделю перед тем, как все это произошло?
Оуэн посмотрел на меня, потом на Джона, и сказал:
– Как, мать твою, получается, что вы оба всегда находите друг друга?
Джон, не отвечая, спросил у меня:
– Ты идешь?
Я сел на пассажирское место. Кэдди, похоже, слегка наклонился, из-под капота сочился пар. Но мотор все еще работал – уже хорошо.
– Маркони! – сказал Джон. – Есть место сзади.
Маркони наклонился вперед и сказал:
– Полагаю, Джон, ваш план не шел дальше этого мгновения?
– Я пытаюсь делать один шаг за раз.
Маркони перевел взгляд на меня и сказал:
– Помнишь, что я сказал?
– Ага, Вавилонский протокол.
Он начал было поправлять меня, но передумал и сказал:
– Есть способ побить их. Но Бог свидетель, я не знаю, сколько из нас получат эту возможность.
– Просто скажите мне, что нам надо сделать.
– Подумай. Подумай о символах, которые объединяют нас. Подумай о том, что соединяет людей.
– Черт побери! Просто скажите мне…
– Мне кажется, ты уже знаешь. Дэвид, нам нужно жертвоприношение.
– Жертвоприношение? Почему?
– Подумай.
– Что, вроде как кто-то должен умереть? Один из нас?
Маркони попятился и сказал:
– Давай, прежде, чем оператор дрона наконец не сообразит, что он видит, и не откроет огонь.
Мы оба пристегнулись. Джон дал задний ход. Кэдди попятился и переехал через костер, отбросив в сторону качалку. Джон вывернул руль и направил Кэдди за здание, недалеко от той полосы леса, через которую мы с Джоном удрали в первую ночь, до того, как появилась эта нехилая изгородь.
Толпа заключенных перед нами расступилась, как Красное море.
Джон поддал газу. Задние шины зарылись глубоко в грязь. Мы бросились вперед, прямо к секции изгороди со словами: «В ПЯТНИЦУ ЖАРИМ МЯСО НА ГРИЛЕ, НА ДЕРЕВЕНСКОЙ ПЕЗДЕ». Я вцепился руками в приборную панель и услышал собственный крик.
У изгороди не было ни единого шанса. Капот проломил первый слой, бросив на землю шрапнель из пластиковых панелей. Изгородь, видимая через заднее стекло, еще клонилась вниз, когда мы ударили во вторую, расколотив деревянный столб напополам, и прорвались через проволочную сетку. Граница между карантином и внешним миром была проколота раз и навсегда. И тогда…
КРАК!
…с катастрофическим звуком металла и пластика, раскалывающихся о бетон, мы ударились о барьер, о котором оба забыли.
Кулак Кинг Конга по имени инерция врезал по мне сзади. Последнее воспоминание перед тем, как я отключился – грязное ветровое стекло в одном дюйме от лица и ремень безопасности, который резко дергает меня назад. Когда я пришел в себя, перед глазами находился смятый капот, а Джон тряс меня, крича: «ЛОЖИСЬ!»
Поскольку я временно забыл, где мы были, то также забыл, от чего в точности должен прятаться. Я с трудом повернулся, чтобы посмотреть наружу из окна водителя, и увидел здоровенный автомобиль без водителя, выкрашенный в защитный цвет. Я мгновенно понял, что это такое, потому что заметил турель на его крыше, блики на объективе камеры и по каждую сторону от объектива два массивных ствола.
Механизм зажужжал, и стволы повернулись ко мне. Совершенно не механическое движение – быстрое, плавное и целенаправленное. Я застыл, словно загипнотизированный, глядя в черные дыры-близнецы, и почему-то выбрал именно этот момент, чтобы спросить себя, что имел в виду Маркони, когда говорил о жертвоприношении.

8 часами ранее… 

Бом…

* * *

Бом…

* * *

Бом…

* * *

Звон открытой двери фургона несся через замерзшую ночь.
Звуковая дорожка последних мгновений жизни Эми. Чудовище перед ней выдохнуло, его дыхание пахло экзотическим тухлым мясом. Оно обнюхало ее. И в этом темном холодном месте Эми захлестнуло осознание: вот так умирают почти все живые существа, родившиеся на земле, – зубы рвут их мускулы и кости. «У нас, людей, есть компьютеры, мыло и дома, но это не меняет того факта, что все движущееся – только пища для кого-то еще».
Язык облизал ее лоб. Эмми инстинктивно выставила руку вперед, чтобы защититься от нападения, и схватила пригоршню меха.
Открыв глаза, даже в темноте она поняла, что это Молли.
Молли еще раз обнюхала ее, повернулась, обследовала раздавленную коробку «Поп-тартс», лежавшую на полу среди разбитого стекла, и рысцой подбежала к боковой двери фургона; она посмотрела на Эми и помахала хвостом. На собачьем языке: «Мне нужно, чтобы ты открыла эту дверь, потому что у меня нет рук».
Странно, но ноги Эми опять могли двигаться. Молли надо выйти наружу. Эми тысячу раз отвечала на этот собачий невербальный сигнал. Она быстро подошла к двери, набралась решимости и толчком отворила ее. Молли выпрыгнула в ночь, в неподвижный воздух, несколько минут назад наполненный криками умирающих и сухим треском выстрелов. В ночь, где ждали зубы и чудовища с безумными аппетитами, переваривающие внутренности мальчиков, с которыми она смеялась и шутила час назад.
«Перестань накручивать себя и ДВИГАЙСЯ».
Молли вернулась и ожидающе поглядела на Эми. Та ступила в ночной воздух, низко согнулась и сосредоточилась на Молли, стараясь держать ужас на привязи. Собака не боялась. Эми приготовилась бежать, осталось только решить куда. Она посмотрела на Молли, словно надеясь на предположение.
Собака направилась прямиком к окну подвала.
Нет.
Молли перепрыгнула через две кучи кишок, когда-то бывшие Джошем и Донни, и исчезла в кафетерии, который Эми видела через слабую камеру Джоша.
Нет.
Снизу донесся лай Молли. Эми решила, что умирать здесь, во дворе, на открытом воздухе, как-то лучше, чем умирать внизу, в темном подвале. Молли опять залаяла, на этот раз за лаем последовал звук шаркающих шагов за спиной Эми, где-то в ночи. Многих шагов. Где-то снаружи. А там, внизу, Молли все еще жива и невредима. Тем не менее Эми уже решила убежать в ночь. Но куда?
Она опустилась на четвереньки и поползла через отвратительную траву, липкую от крови и выделений, которые должны были никогда не покидать свои органы. Колени давили размазанные по земле внутренности, пока она неловко карабкалась в окно, а потом так же неловко спускалась в кафетерий.
В темноте Эми ничего не видела. И фонарь исчез, и фонарик. Молли мгновенно очутилась рядом. Эми наклонилась, чтобы погладить ее, потом ухватила за ошейник. Молли куда-то потянула ее, так что Эми использовала собаку как поводыря.
Она ударилась ногой о труп и споткнулась, но сумела удержаться на ногах благодаря чистому отчаянию – ей очень не хотелось опять ползти через кишки. Молли вывела ее из комнаты в коридор, и Эми попыталась оттащить ее от лестницы и подсобки внизу, которая, как она знала, сейчас стала братской могилой. Но ей не удалось переубедить Молли, та тянула ее прямо к лестнице.
Нет.
Эми не волновало, что у Молли на уме. Она не собиралась спускаться в тот подвал. Ни сейчас ни потом. Никогда. Даже за миллион долларов. Даже если от этого зависит ее жизнь. Эми потянула в противоположную сторону. Молли уперлась ногами и потянула в свою.
Прекрасно.
Эми отпустила ее и пошла в противоположном направлении от лестницы и жуткой могилы, которая, как она знала, находится ниже. Она выставила перед собой руку и шла вслепую; наконец наткнулась на металлическую дверь, точно такую же, как та, от которой хотела убежать.
Замкнутую дверь.
Она провела пальцами по ручке и дверному засову, надеясь найти задвижку, но вместо этого обнаружила замочную скважину; требовался ключ, которого у нее не было. За ее спиной когти клацнули по плиткам пола – Молли вернулась, чтобы сказать: «Поняла?»
Эми не двигалась. Она дрожала. Трусики промокли. Пальцы были липкими от крови других людей. Молли залаяла. Эми схватила ее за ошейник и разрешила отвести себя в коридор. Потом они достигли его конца и лестницы.
Вниз. Они вышли к камерам, и там воняло канализацией и порохом, там были двери, из-за которых слышалось царапанье. Эми постаралась о них не думать. Молли опять потянула ее, и Эми знала, куда они идут. Наконец они добрались до двери «ХОЗБЛ». В полной темноте Эми провела по ней пальцами и почувствовала сморщенные дыры от пуль. Закрыла глаза, выдохнула и молча помолилась.
Она толкнула дверь, и та открылась.

* * *

За дверью развергся Ад. Комнату наполнял дым, вившийся между ржавых труб и воздуховодов, из-за которых большое помещение выглядело так, словно на него напал гигантский робот-осьминог. Пахло фейерверками, сгоревшей одеждой и жженым мясом. Лишь брошенный фонарик посылал слабый луч вверх в центре комнаты, освещая ночной кошмар, который Эми придется видеть всю оставшуюся жизнь. Мертвые открытые глаза глядели в потолок. Открытые рты, скрюченные пальцы. Все тела выкрашены в один и тот же сплошной цвет. Она почувствовала, как по коже пробежал мороз.
Молли освободилась, пробежала между трупов, миновала столбик света от фонаря и углубилась в темноту. Остановившись у противоположной стены, она поглядела на Эми и помахала хвостом.
Эмми сосредоточилась на свете – она решила не замечать ничего другого в этом кошмарном месте. Если она сумеет попасть туда, тогда у нее будет фонарик, и все станет чуть лучше. Она осторожно пошла, переступая руки, ноги и всякие мягкие вещи, и проверяла место перед собой пальцами ног, чтобы найти твердый пол. Один шаг, другой, третий… наконец оказалась достаточно близко и схватила фонарик, заставив себя не заметить, что его держали три мертвых скрюченных пальца. Она уменьшила свет и подошла к Молли. Дым добрался до нее – ядовитые жгучие пары жгли глаза.
В стене обнаружилась дыра. Шлакоблоки были расколоты и отброшены в сторону. Именно здесь монстры пробили туннель в помещение. Она посветила внутри и обнаружила, что была не совсем права – проход оказался старым. Сделанный из кирпича, он походил на старомодный канализационный туннель – такие проложили под многими европейскими городами. Старые ржавые трубы, и все такое. Неужели зомби живут в нем? Под городом?
Молли пробежала мимо Эми, прыгнула и забралась в туннель.
– Молли! Подожди!
Едва слышнее шепота. Туннель кишел жуками, сверху капала грязная вода. Но это было не самое худшее, что, как она знала, затаилось там. Молли помчалась в темноту, клацанье ее когтей исчезло бог знает где.
– Молли!
Эми посветила фонариком внутрь туннеля и увидела, как свет отразился от двух глаз. Молли стояла и глядела на нее, но оставалась на месте.
Нет, нет, нет, нет, нет…
Эми забралась в туннель, осознав, что он слишком низкий, чтобы идти согнувшись. Ей придется ползти по кирпичам на четвереньках. Она начала, и тут сообразила, что зажженный фонарик в правой руке почти бесполезен, свет беспорядочно хлестал вокруг, пока она продвигалась вперед. На мгновение она подумала, не взять ли фонарик в рот, но представила себе мертвую руку, которая сжимала его, и решила, что не стоит.
Она поднажала.

* * *

Эми ползла, ползла и ползла. Кирпич въедался в колени, обрубок левой руки и костяшки правой, которой она пыталась одновременно держать фонарик и действовать, как Молли передней лапой. Та умчалась вперед, ее когти цокали по туннелю до тех пор, пока даже эхо не перестало доноситься до Эми, и она спросила себя, какой длины может быть этот туннель.
Она ползла. Боль вспыхивала каждый раз, когда коленная чашечка ударялась о кирпич, стирая тонкую, как бумага, кожу под джинсами. Ей казалось, что она ползла много часов и много миль. Вода капала на волосы и на спину. Она продиралась через паутину, давила жуков, попадавших под руку, и однажды ей показалось, что она видела, как при свете фонарика удрала крыса.
Ей необходимо остановиться и отдохнуть. Она больше не в силах терпеть мучительную боль в коленях и пальцах. Когда ползешь, приходится напрягать мускулы, которыми не пользовался с тех пор, как научился ходить.
Она остановилась, подобрала колени и оперлась о ржавые трубы. Она посветила в том направлении, откуда пришла, и с трудом разглядела вход в туннель. Потом она посветила перед собой. Конца не видно. Колени стали мокрыми и темными. Кровь. Он превратила коленные чашечки в гамбургер. Таракан пополз по бедру, и она прихлопнула его. Внезапно ее посетила безумная идея, но в это мгновение и в этом месте она полностью поверила в нее: она умерла в фургоне, и сейчас находится в Аду. Вот так Ад и выглядит: узкий, темный и холодный туннель, по которому ты будешь вечно ползти, стирая кожу, мускулы и кости на руках, а потом свои руки и ноги; бесконечный кирпич будет жевать твое тело до тех пор, пока ты не станешь беспомощной грудой, едой для насекомых и крыс, и так будет длиться вечно.
Она услышала шорох. Он донесся сзади, из комнаты с мертвыми. Что-то приближалось. Ей опять надо двигаться. Она поползла быстрее, чем раньше, отгородившись от боли и надеясь, что тот, кто преследует ее, еще хуже приспособлен к ползанью, чем она.
Время застыло. Остались только кирпичи, темнота и холодные вздохи и выдохи, разрывавшие легкие. Шарканье по кирпичам, сзади нее. Невозможно сказать, насколько далеко. Она попыталась ползти быстрее, но самое быстрое ползанье хуже медленной ходьбы, и она дюйм за дюймом медленно двигалась по туннелю, превратившемуся в ночной кошмар, классический кошмар того, за кем охотятся в темноте, того, кто пытается бежать, но не в состоянии…
Внезапно появилась Молли, впереди и слева. Собака залаяла. В этом месте туннель разветвлялся, можно было ползти вперед или повернуть влево. Молли хотела, чтобы Эми повернула, и Эми была не в том положении, чтобы спорить.
Несколько футов, и Эми оказалась в тупике. Туннель перегородил старый деревянный щит, покрытый плесенью. Молли царапнула его. Эми подползла и оттолкнула Молли с дороги. Она села на попу и ударила ногами деревянный барьер так сильно, как только могла. Щит не сломался, но поддался внутрь, образовывая щель.
Она ударила еще раз, и еще.
Ее преследователь стал ближе, он скользил и извивался по кирпичам. Эми слышала его дыхание. В любое мгновение он может обогнуть угол…
Она закричала, как мастер карате, взмахнула измученными ногами, и грязные теннисные туфли ударили о щит. А потом щит исчез, улетел прочь, не разбившись на куски, и где-то ударился о плиточный пол.
Эми выползла наружу, попыталась встать на ноги и немедленно упала; мышцы бедер свело: казалось, она ползла несколько недель. Она заставила себя встать и осветила фонариком комнату. За выходом туннеля, через который она проползла, стоял торговый автомат с чипсами, печеньями и шоколадками. По другую сторону автомата, футах в трех, находилась голая стена. Она обошла автомат, прижалась к нему спиной, уперлась ногами в стену и толкнула. Автомат покачнулся и упал с таким треском, словно все здание обрушилось. Однако он не перекрыл весь туннель, только его большую часть.
Она опять встала на ноги, подобрала фонарик и увидела дверь, ведущую из комнаты. Эми была уверена, что та заперта, абсолютно уверена, но это оказалось не так, и когда она толкнула дверь, та открылась, окатив ее светом.

* * *

И вот так, внезапно, она очутилась в просторном и хорошо освещенном офисе. В помещении стояла дюжина компьютеризированных столов. Компьютеры были новыми, а столы старыми. Людей не было, но офис выглядел так, словно его покинули несколько минут назад; на столах стояли полупустые чашки с кофе, на спинке одного из стульев висело зимнее пальто. Кто-то уронил на пол бежевую папку, из которой высыпались печатные бланки. Рядом с ними валялась коробка с пончиками.
Все сбежали в спешке.
Эми повернулась к двери, через которую только что вошла, и напряженно прислушалась. Ничего с той стороны. Она убедилась, что Молли рядом, и закрыла дверь на засов. Постояла еще несколько минут, пытаясь услышать звук кого-либо или чего-либо, старающегося перебраться через торговый автомат, но услышала только, как бьется ее собственное сердце.
Неужели в тоннеле действительно что-то было? Или она бежала от собственного эха? Или от енота?
Эми внимательно осмотрела помещение. Здесь было теплее, но не комнатная температура. Она обошла комнату и нашла пару керосиновых обогревателей, которые кто-то, эвакуируясь, не забыл выключить. Она включила их и почувствовала, как теплый воздух обдул ее; какое-то время она стояла, дрожа и желая переодеться. От нее пахло потом, плесенью и мочой.
В помещении было две двери. Она проверила одну и обнаружила, что та закрыта изнутри. Подумав, решила ее так и оставить. Вторая вела в крошечную ванную, где она с удивлением обнаружила воду. Эми наклонилась и провела несколько минут за совершенно ненужным, но как раз сейчас невероятно важным делом – приведением себя в порядок. На умывальнике стоял маленький дозатор с антибактериальным мылом, так что она сняла джинсы и вычистила грубую кожу на коленях. Вымыла руку, запястье и очки, и даже сумела превратить гриву волос в нормальную прическу. Дошла до того, что узнала лицо в зеркале аптечки. Это помогло.
Выйдя из ванной, она громко спросила Молли:
– Итак, где мы?
Но найти ответ совсем нетрудно, верно? Она нарисовала в голове карту здания и туннель, бегущий на юг, к больнице. Она повернула налево и оказалась в подвале здания поменьше, стоящего рядом с лечебницей. Административное здание с офисами и персоналом.
Эми посмотрела на компьютеризированные столы, и внезапно ей пришло в голову, что она чувствует себя как Нео в «Матрице», в тот первый раз, когда тот сообразил, что приобрел силу останавливать пули.
Здесь находился нервный центр карантина, до того как правительство бросило его. И они оставили свои компьютеры.
Понять, какой из них ей нужен, оказалось совсем просто – естественно, тот, к которому подключено сразу три монитора. Эми задержала дыхание и нажала на кнопку питания. Компьютер включился, и она спросила себя, сколько энергии у нее есть – помещение было подключено к генератору, но парни, которые могли бы залить в него бензин или что-то в этом роде, исчезли. С этим ничего нельзя поделать, надо работать быстро.
Система загрузилась, и выскочило окно с просьбой ввести сетевой пароль. Да, вопрос, сколько еще паролей потребует эта система. Большая разница – угадать один пароль или три: угадать три было бы намного легче.
Но она, в конце концов, в самом центре, а не пытается взломать его дистанционно (этого она не могла, но знала людей, которые могут). В мире компьютерной безопасности известно, что есть порог: сколько паролей может запомнить человек. Дай ему один, и все будет в порядке. Два, и, возможно, все будет в порядке. Но дай ему три – один, скажем, для самого компьютера, второй для сети и третий для приложения, которое он использует, – и ему потребуется их записать. Она начала открывать скрипучие выдвижные ящики и обнаружила, что в большом посередине лежат коробка с шариковыми ручками и единственный стикер со списком бессмысленных слов и символов. Первым должно быть имя пользователя, остальные – пароли.
Так оно и оказалось, и она вошла в систему. Попыталась сообразить, какие программы они вывели на рабочий стол, но потом заметила кое-что, что заставило ее завизжать от радости.
У компьютера был доступ к Интернету.
Черт возьми. Она даже не знает, с чего начать.

* * *

Эми нервно проверила обе запертые двери – никаких звуков с той стороны – и уселась за компьютер. В первую очередь, решила она, надо получить представление об организации системы и что в точности ей доступно. Она обнаружила, что они используют электронную почту и увидела тонны сообщений с приложениями в почтовом ящике: отчеты о положении, требования на аппаратуру и множество других стандартных бланков. Бюрократический спам. Были также длинные обмены письмами о звуках – доклады и результаты экспериментов, где говорилось о частотах и модуляциях, и использовались термины, которых она никогда не слышала, вроде «инфразвук». Персонал посылал в обе стороны аудиоклипы и огромные простыни аналитического текста, заполненные технической тарабарщиной. Сейчас ей надо все это отсечь – иначе она разбиралась бы в данных неделю.
Затем она нашла программу, которая после запуска завладела всеми тремя экранами и наполнила их изображениями с различных камер. На большинстве из них не было абсолютно ничего – вообще нельзя было бы понять, что это прямой эфир, если бы не случайные помехи в поле зрения, – но было ясно, что это внешний вид карантина.
Она вышла из программы и нашла отдельное приложение, которое давало полный вид больницы с воздуха; изображение медленно поворачивалось, в точности как видео с подствольной камеры, которое ей показывал Джош. Она уже собиралась нажать «Esc» и выйти из программы, но внезапно ее пронзил иррациональный страх – если она нажмет не на ту клавишу, то увидит, как ракета вылетает из-под нижней кромки экрана и все взрывает. Еще немного понаблюдав, она обнаружила, что дрон контролируется в другом месте, и это имело смысл. Нельзя управлять чем-то вроде дрона с клавиатуры, нужна ручка управления, и все такое. Она может только наблюдать как зритель…
Дэвид.
Она увидела его, потому что камера повернулась и сфокусировалась на нем. Эми не могла контролировать ее; это сделали те, кто управлял дроном, кто бы они ни были и где бы они ни были. Изображение мигнуло и увеличилось, потом мигнуло и опять увеличилось.
Ясно как день, Дэвид противостоял большому парню, выглядевшему по-настоящему безумным. Их окружала толпа, а рядом находился чудовищной величины костер, про который Джош сказал, что это часть какого-то ритуала (и не имеет значения, как она смотрела на это, там внутри действительно черепа и кости). Видео сопровождали радиопереговоры, но звук был слабым, и Эми не могла разобрать все слова. Но ей удалось понять, что парень, управляющий дроном, просит разрешения стрелять у начальника, и тут до Эми дошло, что она смотрит видео не через камеру, а через подствольную камеру, и что дуло нацелено прямо на Дэвида.
– Нет! Не стреляй! – глупо крикнула она в монитор компьютера. У нее должна быть какая-то возможность пообщаться с ними, верно? Здесь были наземные линии связи. И она бы сказала что? Что она случайная девушка, забравшаяся в командный центр БИЭПИ, и она не хочет, чтобы они застрелили ее зомби-приятеля. Это только обратит их внимание на то, что в их сеть проникла неавторизированная личность, и им надо дистанционно закрыть ее компьютер.
На картинке большой парень поднял пистолет, направив его прямо на Дэвида. Камера слегка сдвинулась, и большой парень оказался в перекрестье прицела.
– Да! Застрели этого парня!
Они не стали. Она услышала достаточно их переговоров, стало понятно, что пилоту дрона (который, насколько она поняла, имел кодовое имя «Страж») сказали не вмешиваться и ждать дальнейших приказов. Спустя несколько мучительных минут Дэвида увели прочь, в здание больницы, изображение камеры уменьшилось, стал виден весь двор и, предположительно, зомби, которые пытались сбежать через изгородь. Однако следующим, кто, самое вероятное, попробует сбежать, будет Дэвид, насколько она вообще его знала. И Дэвид не зомби. И с ее стороны это вовсе не самообман – когда Дэвид разговаривал с большим парнем, вооруженным пистолетом, он жестикулировал и общался в точности, как делал Дэвид в последний раз, когда она его видела. Дэвид был не больше зомби, чем две недели назад, и Эми верила, что на самом деле оператор дрона этого не знает. Ему продали ту же чушь, в которую верил Джош, о кровожадных инфицированных нелюдях. Да, такие зомби существовали – Эми своими глазами видела, как они съели команду, с которой она приехала сюда. И они могут в любую секунду ворваться в туннель. Но люди внутри изгороди остались людьми.
И военные собираются разбомбить их всех.

* * *

В конце концов, Эми потребовался час, чтобы установить связь. Как хакер, она была новичком, но знала на данный момент самый эффективный путь в любую систему; хакеры называли его «социальная инженерия». Самая большая слабость в любой сети – люди. Не имеет значения, сколько брандмауэров и паролей ты установил; в конце концов в системе работают люди. Ленивые, занятые, торопливые люди, которые, когда все будет готово, всегда выберут путь наименьшего сопротивления.
Узнать, где находится пилот дрона, оказалось совсем просто: поиск в Гугле сказал ей, что операторы Беспилотных Летательных Аппаратов (или БПЛА) действуют только из одного места – базы ВВС «Крич», которая находится в Неваде недалеко от Лас-Вегаса. Потом она порылась в электронной почте, не повезет ли ей найти письмо с адреса вроде dronepilotdude@creechairforcebase.mil, но ей не повезло. Зато удалось найти вчерашнюю переписку различных людей, уточнявших ППВС (что, как она решила, является сокращением от Правила Применения Вооруженной Силы) к «Зулусам» в карантине, когда, по всей видимости, дрон застрелил парня, пытавшегося взобраться на изгородь. Как поняла Эми, прочитав около пятидесяти писем, они предлагали подождать, пока кто-то на самом деле преодолеет первую изгородь, и только потом стрелять. Перешерстив все эти бланки, она обнаружила документ «Только лично», который послал парень, работавший на этой рабочей станции, – что-то вроде отчета об инциденте, – и там было названо имя оператора дрона: капитан Шейн МакКиннис.
И еще она обнаружила часть переписки между людьми с адресами БИЭПИ. В них шла речь о застреленном юноше двадцати двух лет; они называли его исключительно Пациент 2027. Она порылась среди отчетов с грифом «Только лично», и в конце концов нашла свидетельство о госпитализации, которое они использовали для карантина.
Все было выражено с обильным использованием жаргона и сокращений, но Эми сумела связать концы с концами и выяснила, что юношу задержали только потому, что его обнаружили рядом с инфицированным – он убил зомби бейсбольной битой. Но самая существенная часть отчета о самом юноше оказалась в конце бланка о госпитализации, всего четыре слова:
«Признаков инфекции не обнаружено».
Пациент 2027 не был зомби. Он был просто юношей. И сейчас он мертв.
Проследив всю цепочку обмена письмами по этому поводу, Эми точно поняла одно: этот факт стал известен только малой группе людей из БИЭПИ.
Эми посмотрела на часы. Сейчас четыре ночи, значит, в Неваде около двух. Стрельба была где-то в три после полудня. Очевидно, один человек не может сидеть все время за пультом управления дроном. Работают ли операторы регулярными сменами? Если так, то капитан МакКиннис вернется к ручке управления утром. На самом деле это не имеет значения, имя – все, что у нее есть.
Хорошо. Начать просто. Есть ли у капитана Шейна МакКинниса страница на Фейсбуке? Она поискала. Да, есть. Профиль закрытый, что имело смысл, учитывая род занятий этого парня.
Она могла взломать ее – обмануть фейсбучную систему проверки и восстановления пароля совсем легко, – но она не была уверена, что это даст ей то, что она хочет. Назад в Гугл. Она ввела поисковый запрос: ученики школ, расположенных недалеко от базы ВВС, по фамилии «МакКиннис».
Бум! Нево МакКиннис, разыгрывающий защитник баскетбольной команды какой-то средней школы. Хочешь пари, что это дочка капитана МакКинниса? Тринадцать лет – Эми мгновенно узнала, что у нее есть страница на Фейсбуке. Еще десять секунд, и вот страница на экране. Все доступно, все фотографии – включая фотографии вместе с папой, одетым с форму, – и список друзей (папа тоже там был, в группе «семья»). У Нево было 132 друга на Фейсбуке. Эми послала запрос на дружбу, задумавшись, когда девочка проснется и проверит его. Однако Нево оказалась совой, поскольку в два часа ночи немедленно приняла запрос и одобрила его для совершенно незнакомого человека, старше ее на десять лет.
Подростки.
Спустя пять минут Эми уже вовсю болтала с Нево МакКиннис, хорошо понимая, что надо обращаться с ней весьма деликатно.

* * *

Нево МакКиннис: кто это?
Эми Салливан: Привет, наво, это звучит немного странно, но вроде как чрезвычайная ситуация и у нас совсем мало времени.
Нево МакКиннис: Нево.
Нево МакКиннис: Не наво.
Эми Салливан: О прости.
Нево МакКиннис: Это прочитанное наоборот слово «овен», первый знак зодиака.
Эми Салливан: Очень мило.
Нево МакКиннис: Я не могу спать.
Нево МакКиннис: Болтаю с подругой из Тайваня.
Эми Салливан: В любом случае это не спам или что-то такое, и я не собираюсь просить у тебя денег или номер счета, хорошо.
Нево МакКиннис: хор.
Эми Салливан: И никаких голых фотографий или чего-то такого.
Нево МакКиннис: У меня есть подруга по фамилии Тейлор, она только на год старше меня, и один парень написал ей и предложил контракт на работу моделью, и тогда ее ма отвезла ее в Лос-Анжелес, чтобы сделать фотографии, и ты знаешь, что произошло потом?
Эми Салливан: Нево, это на самом деле важно. Сейчас я нахожусь в Неназываемом. Ты знаешь, что это означает?
Нево МакКиннис: Божемой, ты зомби.
Эми Салливан: Нет! В этом все и дело.
Нево МакКиннис: о вау не говори никому но мой па в ввс и летает на роботе-самолете который стреляет зомби.
Эми Салливан: Я знаю.
Эми Салливан: Поэтому я и связалась с тобой.
Эми Салливан: Я здесь неподалеку и здесь мой бойфренд.
Эми Салливан: И мы оба не зомби.
Эми Салливан: Но твой па этого не знает.
Нево МакКиннис: Он спит.
Эми Салливан: ОК завтра он снова полетит на роботе.
Нево МакКиннис: он все время усталый.
Нево МакКиннис: Мне кажется.
Эми Салливан: Нево, я очень боюсь.
Эми Салливан: И мы все здесь очень боимся.
Эми Салливан: Я думаю, что они собираются застрелить нас всех.
Нево МакКиннис: Они этого не сделают.
Эми Салливан: Мне нужно, чтобы ты убедилась, что они не.
Эми Салливан: Мне нужно чтобы ты поговорила с твоим па.
Нево МакКиннис: Я не могу говорить с ним о его работе.
Нево МакКиннис: Он не разрешает говорить о ней.
Нево МакКиннис: И он разозлится.
Нево МакКиннис: И он ничего не скажет.
Нево МакКиннис: Он все время усталый.
Эми Салливан: Тогда ты должна мне разрешить поговорить с ним.
Нево МакКиннис: Он спит.
Эми Салливан: Мне нужен только его электронный адрес.

* * *

Возникла длинная-длинная пауза, Нево не отвечала. Именно сейчас все, что говорили юной Нево об опасностях интернет-незнакомцев, должно было подать сигналы тревоги. Эми попыталась представить себе девочку на другом конце, почти в двух тысячах миль отсюда. Она представила, как та просто закрывает ноутбук и идет спать. Потом представила, как Нево идет в комнату отца и пытается разбудить его. Потом представила, как девочка звонит в полицию.
В конце концов окно опять ожило и там появился электронный адрес.

* * *

Проще простого было вытащить из письма присоединенный бланк с анализом Пациента 2027 и послать его на персональный адрес капитана Шейна МакКинниса, пилота БПЛА. «Признаков инфекции не обнаружено». Свое письмо Эми сжала до нескольких коротких фраз:
«Прочитайте это. Мальчик, которого вы застрелили, не был зомби. Люди внутри карантина не инфицированы. Они – люди. Они – американские граждане. Вам бесстыдно лгут».
Есть миллион причин, по которым капитан мог не прочитать ее письмо – оно могло попасть в спам, он мог не проверить почту утром, перед тем как идти на работу, он мог посчитать его розыгрышем или обманом. Но ничего другого она не придумала.
Хорошо. Что дальше? Помимо дронов есть и другой уровень защиты изгороди – беспилотные автомобили с пулеметами. Эми порылась в архиве, пытаясь представить себе, какие видео передают эти пулеметы. Тем не менее она не нашла абсолютно ничего, переданного из-за ограды, за исключением серии статических сцен с зеленым оттенком – по-видимому снятых приборами ночного видения. Следующие полчаса она провела в раскопках, пытаясь понять, как эти устройства работают. Их называли Гладиаторы (или ТАБНы, Тактические Автомобили Беспилотные Наземные).
У них были дизельные моторы, которые крутили колеса, когда Гладиаторам надо было двигаться, и заряжали бортовые генераторы. Как и с воздушными дронами, Эми уперлась в кирпичную стену, когда попыталась найти приложение, которое разрешило бы ей управлять одним из них. И это было очень плохо, потому она уже вообразила, как получает контроль над роботом и отправляет его вокруг изгороди отстреливать своих железных собратьев. Но план Эми не продумала: эти машины принадлежали военным, а эта комната – БИЭПИ. И не имело значения, что она очень сильно старалась; она так и не смогла понять, кто управляет ими.
Она уже начала расстраиваться, но знала, что это не поможет. Работает система, поставленная людьми, а значит, в ней есть слабые места. А какое слабое место здесь?
Дизель.
Гладиаторам (или ТАБНам, или как там еще их зовут) нужно горючее, то есть им нужны люди, которые их заправляют. Даже если операторы находятся на базе в Японии, заправить их могут только люди здесь, действующие из этого самого здания. Так что должен быть какой-то механизм, который разоружает автоматы, чтобы они не застрелили тех, кто приближается к ним с канистрами с бензином. Нужно только найти его. И она найдет.
Из комнаты за ней послышался звук металла, царапающего пол.
Что-то оттолкнуло торговый автомат с дороги.
Эми вскочила на ноги. Она не имеет права паниковать. У нее есть дверь на противоположной стороне комнаты, которую она может открыть и через нее убежать. Она не знает, куда та ведет, но, пока ноги носят ее, сможет оказаться там очень быстро.
Из угла выбежала Молли и встала лицом к двери между Эми и непрошенным гостем. Она низко зарычала. Скрип продолжался. Наконец он прекратился, и послышались шаги – кто-то переступил через торговый автомат. Захрустело стекло – незнакомец наступил на осколки, вылетевшие из разбившейся витрины.
Эми подбежала к противоположной двери и открыла засов. Молли не двинулась с места. Эми уже собиралась позвать ее, когда услышала:
– Кто там?
Слабый голос из той самой комнаты, в которую вошел незваный гость. Похоже на голосок маленькой девочки, и у Эми мелькнула безумная мысль, что Нево МакКиннис каким-то образом телепортировалась сюда из Невады.
– Привет, – сказал слабый голос. – Ты можешь открыть дверь?
Эми осторожно подошла к двери и спросила:
– Кто там?
Голос ответил, но Эми не расслышала. Потом чуть громче он спросил:
– Как тебя зовут?
– Эми. А ты заблудилась, малышка?
– Я не малышка. Мне уже восемь лет.
– А кто с тобой?
– Никого, я одна. Можно мне войти? Я боюсь. Эми взглянула на Молли, но та скептически посмотрела в ответ, насколько собаки могут выглядеть скептиками.
Эми отперла дверь и со скрипом распахнула ее.
– Э, привет. Ты кто?
– Анна, – ответил слабый голос.

2 часа до бомбардировки Неназываемого 

Я согнулся и ударился головой о ручку стекло-подъемника на двери Кэдди. Я предвидел гром выстрелов и звук, с которым свинец проделывает дыры в дверях «кадиллака». Но потом сообразил, что могу вообще ничего не услышать, потому что Джон бессовестно преуменьшил калибр пулеметов. Спаренные стволы турели выглядели достаточно большими – я бы смог засунуть в любой из них свой большой палец – и готовыми открыть огонь пулями, которые без всяких усилий продырявят тонкий металл «кадиллака» и, на микросекунду позже неторопливо и с удовольствием пролетят через мои внутренние органы.
Но пулеметы не выстрелили.
– Идем! Идем! – заорал Джон.
– Что? Нет!
– Мы запутали их и должны вылететь наружу, прежде чем они поймут, что, черт побери, происходит; иначе они превратят нас в швейцарский сыр!
Он открыл свою дверцу и выволок меня наружу. Протянув руку на заднее сиденье, он что-то достал – загадочный зеленый контейнер из моего сарая.
Мы пригнулись так, чтобы «кадиллак» оказался между нами и пулеметом – при этом с другой стороны от нас находился другой пулемет, точно такой же, – и побежали. Мы перескочили через бетонный барьер и оказались перед маленькой рощей. За ней находился туалет магазина, который, будем надеяться, унесет нас отсюда.
Дежа вю.
Только на этот раз за нами охотились не солдаты. Их место заняла толпа вооруженных горожан с дробовиками, охотничьими ружьями и мачете. Половина из них бежала, а половина подняла стволы и прицелились в нас. И, в отличие от национальных гвардейцев в первые неорганизованные часы кризиса, эти люди знали, что означает брешь в ограде. Я рискнул оглянуться и посмотрел на зияющую дыру, которую мы проделали в изгороди. Красные комбинезоны собрались по другую сторону, все пялились на внешний мир, словно дыра внезапно открылась в небе.
А потом я посмотрел на собравшуюся толпу, на зевак, собравшихся по другую сторону изгороди, – все с оружием: и на их лицах было точно такое же выражение. Две стороны зеркала, те же самые мысли осенили обе стороны.
Изгородь прорвана.
Пулеметы сторожевых роботов не сработали.
Все изменилось.
Зазвучали выстрелы. Мы погрузились в темноту между деревьями, прыгнули в грязный ров, выбрались с другой стороны и побежали в ББ.
Предполагая, что ББ все еще там…
Он был. На этот раз не имело значения, куда нас выплюнет чертова магическая дверь; главное – не остаться здесь. Если дверь не сработает, если сеть межпространственных червоточин – или что-то в этом духе – закрыта теневыми мудаками, отвечающими за всю эту хрень, тогда мы покойники. Толпа разорвет нас на куски.
Мы ввалились в сортир и закрыли дверь. Выстрел проделал дыру в двери в то же мгновение, как дверь заработала, и тогда мы вывалились…

* * *

Озадачивающее ощущение. Весь мир изменился, словно мы залетели в луна-парк. Я упал на Джона, но при этом мы оба лежали на спинах. Дверь, которая была перед нами, оказалась над нами, и мы смотрели вверх, на нее. Я высвободил ногу, зажатую Джоном, и ударил ею по двери. Теперь я глядел в пасмурное небо. Я выбрался наружу и сообразил, что вышел из земли, словно вампир, который встает из гроба после заката. В траве вокруг валялись доски, кирпичи и сломанные стекла. Я встал на ноги, и передо мной замаячила старая лечебница Фирф. В стене чернела чудовищная дыра; именно обломки стены усеивали все вокруг меня. Мы телепортировались меньше, чем на полмили. Сейчас мы были одни, но явственно слышали крики, доносившиеся с улицы.
Я шагнул, споткнулся об обломок, и Джон выбрался из ямы вслед за мной. Он в замешательстве посмотрел на дыру, из которой мы вышли, и закрыл дверь, которую я открыл. Дверь и рама лежали на земле, сброшенные взрывом, что разрушил стену. Когда Джон опять открыл дверь, под ней оказалась только пожухлая трава.
– Черт побери, – сказал Джон, – я оставил патроны для дробовика в Кэдди.
Я вздохнул и сказал:
– Смотри… ты помнишь, как мы смотрели «Звездные Войны» вместе с Эми? И она сказала что-то вроде: «Почему принцесса Лея была такой стервой, когда эти парни спасли ее?» Ну, я не буду Леей в такой ситуации и высоко ценю твою прекрасную работу с подъемной платформой, благодаря которой мы вырвались оттуда. Но у тебя вообще есть что-то вроде плана?
– Я над ним работаю.
– Потому что времени почти не осталось…
Джон взглянул на старое здание, внимательно осмотрев мшистые кирпичные стены.
– Что? – спросил я.
– Я принял немного Соевого соуса.
– Да ну?
– Ага. И прошел мимо лечебницы.
– Понятно…
– И… здесь были люди-тени.
Я проследил за его взглядом. Ряды окон; каждое обрамлено заплесневелыми кирпичами и заложено старой покореженной фанерой. Как будто здание заболело катарактой. И никаких людей-теней.
– Ты видишь их сейчас? – спросил я.
– Нет.
Он повернулся и увидел что-то другое.
– Держи, – сказал он, протягивая мне загадочный зеленый контейнер, а сам побежал к углу здания. Я заметил зад фургона, припаркованного там, и последовал за ним. Слабые крики вооруженной толпы стали громче.
– Джон! Что ты собираешься…
Мои слова умерли при виде запятнанной кровью травы, окружавшей рыхлую землю огромной свеженаполненной ямы. Похоже на братскую могилу. Джон вытащил свой смешной самодельный дробовик (засунутый сзади за ремень джинсов) и, согнувшись, нырнул в фургон. Ветровое стекло было разбито, и, последовав за Джоном через водительскую дверь, я увидел, что коричневая обивка сиденья водителя стала одним большим кровавым пятном.
Бог ты мой.
Поводя дробовиком, Джон быстро обыскал фургон. На противоположной стенке располагались ряды крюков; подумав секунду, я сообразил, что это оружейные стойки, сейчас пустые. Джон бросился открывать тумбочки и нашел в них по меньшей мере четыре типа патронов.
– В яблочко, – сказал он, вставляя в дробовик патроны. – Видишь? Все складывается как надо. Нам были нужны патроны, и вот они.
Я огляделся. На полу валялся сломанный ноутбук. В задней части фургона пол был мокрым и вонял мочой. И, похоже, здесь нет ничего полезного, кроме пуль…
Я застыл.
– О, нет. Нет, черт побери. Нет, нет, нет…
– Что? – спросил Джон, подойдя ко мне. – Я думаю, здесь были… – но тут его слова сошли на нет. Он увидел, на что я смотрю.
Два предмета, которые ненаблюдательный человек мог бы посчитать не имеющими значения: почти пустая картонная коробка красных лакричных конфет и ортопедическая подушка для людей с больной спиной.
Эми.
На самом деле это сказало мне то, что я и так знал. Она приехала за мной, потому что она такая, какая есть, и она нашла способ проникнуть внутрь, так как не могла остаться снаружи.
Джон нервно выглянул из бокового окна. Толпа могла нахлынуть в любой момент.
– Ну, – начал Джон, – мы не знаем, что эти вещи ее. И даже если они принадлежат ей, мы не знаем, чья кровь на сиденье водителя. Эми не умеет управлять… – но я уже выпрыгнул из фургона. Снаружи немедленно увидел еще одно кровавое пятно, пятно поменьше, находившееся на траве пред открытым окном в подвал. И там лежал один пустой ботинок. Мужской.
– Эми нашла кого-то, кто привез ее внутрь, – сказал я. – Они подъехали, и какие-то очень плохие парни вылезли из того окна и убили всех. Смотри – рядом с окном. Гильзы от патронов к дробовику. Может быть, первым они убили водителя. Потом остаток команды в фургоне, и Эми, если она была с ними, вытащили из фургона и утащили внутрь. Возможно, они сейчас внутри. Потом пришел бомж и написал в фургоне.
– Дэйв, почему они…
Не обращая на него внимания, я сунул голову в окно подвала и заорал:
– ЭМИ! ЭЙ! ЭМИ? ЭТО ДЭЙВ! – Ничего. – КТО-НИБУДЬ? ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ ВНУТРИ?
Раздался выстрел. Пуля выбила кусочек стены. Мы пригнулись, Джон схватил меня за рукав и поволок за угол, к входной двери. Никто из нас даже не подумал о возможности влезть в окно. Это нарушило бы сразу два правила жизни в Неназываемом: 1) никогда не заходи в место, откуда нельзя очевидным и быстрым способом убежать; 2) никогда не иди через вход, перед которым находится огромное кровавое пятно.
Мы подбежали к входной двери, и Джон сказал:
– Заткни уши. – Он наставил дробовик на замок входной двери и проделал в двери дыру размером с грейпфрут. Мы бросились внутрь.

105 минут до бомбардировки Неназываемого 

Похоже, федералы бросили все, на погрузку чего ушло бы больше пяти минут. Вестибюль загромождали коробки с медицинскими препаратами, костюмы биозащиты, фильтры для этих костюмов и прочий хлам в подобном духе, брошенные во время эвакуации. Там и сям стояли на стойках галогенные лампы, некоторые все еще горели, посылая голубоватые колонны света во мрак гигантского здания. Мы захлопнули парадную дверь и забаррикадировали ее огромным металлическим шкафом.
– Мы сможем запереть дверь, но кто-нибудь опять проделает в ней дыру, – сказал я, жадно глотая воздух.
– Простите, принцесса.
– И, кстати, о патронах для дробовика в фургоне. Неужели ты думаешь, что они ждали нас там только потому, что какой-нибудь ангел сбросил их с небес, так как тебе понадобилась помощь? Они были здесь потому, что кто-то посчитал необходимым приготовиться и заплатил за них деньги. Имей это в виду в следующий раз, когда ты загонишь себя в безвыходное положение и кто-нибудь внесет за тебя залог или притащит кушетку для сна. Это не провидение. Это щедрые люди, которые усердно работают, чтобы купить для тебя все это.
Мы рысцой пробежали через главный коридор, ведущий глубже в здание.
– Обыщи коробки, – сказал Джон. – Посмотрим, может, там где-нибудь есть антидепрессанты…
– Хорошо, хорошо.
– Нет, серьезно, это настоятельная необходимость. Я засуну их в ствол и выстрелю ими тебе прямо в мозг.
Какое-то время мы шли молча и я сказал:
– Как же мы так напортачили, Джон?
Он покачал головой:
– Мы всегда найдем способ.
Мы остановились, чтобы вскарабкаться на груду перевернутых пластиковых контейнеров.
– Черт побери, федералы слиняли с такой скоростью, словно на них напали. Но кто? Инфицированные?
– Не совсем. Я говорил тебе, что Фальконер решил вытащить меня оттуда, и для этого нам пришлось проделать в стене гигантскую дыру. Они держали нас в чем-то вроде большого спортзала, и мы увидели у стены пару контейнеров с жидким кислородом. И мы вроде как решили: «Давай взорвем это дерьмо и сбежим отсюда». Это сработало, но, как мне кажется, в возникшей неразберихе несколько инфицированных освободились, и федералы решили уйти из города и предоставить делам идти самим по себе.
– Погоди, так это из-за тебя федералы бросили корабль? Твою же мать.
– Ну, я чувствовал, что, схватив меня, они вроде как сделали ошибку. Они должны были знать, что в результате на них выльется.
Джон защелкнул три патрона в свой смешной трехствольный дробовик и нервно поглядел назад, на парадную дверь. Но никто не пытался войти через нее. Погоди, неужели вся эта злая вооруженная толпа испугалась? Плохой знак, черт побери.
– ЭМИ? КТО-НИБУДЬ?
По старым заплесневелым стенам пошло гулять эхо. Внутри здание казалось раз в пять больше. Как и у всех больших больниц, у него была запутанная планировка, вероятно спроектированная человеком, верившим в целебную силу разглядывания сконфуженных посетителей, бесцельно бродящих по коридорам. И ориентированию совсем не помогало, что все указатели стерлись, были украдены или были зарисованы граффити. Мы вышли на перекресток коридоров.
– Куда? – спросил я.
– Когда я был здесь раньше… ЭЙ!
Джон побежал вправо. Я за ним, тяжелый зеленый ящик молотил по ногам. Мне уже хотелось бросить эту тупую железяку.
– Что? Что ты там увидел? Джон!
В конце коридора мы резко остановились.
– Я кого-то увидел.
– Э… человека?
Он покачал головой, словно хотел сказать: «Не знаю».
– Ты уверен, что видел его?
– Это лифт? – Да, это был лифт. В самом конце коридора. Двери заперты.
– Скорее всего, нет электричества и он не работает, верно?
– Мне кажется, – сказал я, – ты ошибаешься. Я на нем ехал. Они не очень долго держали меня внизу, в подвале.
– Да ну? Мне ты ничего об этом не сказал. И что там внизу? Стопроцентно там было не на что пожаловаться, иначе ты бы мне уже все уши прожужжал.
– Даже не знаю. Они держали меня все время без сознания, а потом, когда выводили, чтобы отправить в карантин, накинули мешок на голову. Не хочу потрясти твою веру в правительство, но я думаю, БИЭПИ – это что-то вроде теневого проекта. Пошли поищем лестницу.
Не надо было обсуждать, войти ли в лифт или нет – правило номер один, которое я упоминал мгновением раньше. Ты входишь внутрь, двери закрываются и кто-то другой отправляет тебя туда, куда он хочет. Каждая буква этих правил полита кровью.
– Бум, – сказал Джон. – Лестница. Прямо там.
Мы рысью побежали к двери на лестницу, и в то самое мгновение, когда Джон схватился за ручку, лифт за нами звякнул. Мы услышали, как двери раздвинулись.
– Волт? – спросил тоненький голос позади нас.

90 минут до бомбардировки Неназываемого 

Я едва не описался. Джон увидел выражение моего лица и резко обернулся, держа наготове дробовик. Он пошел впереди, и мы медленно подкрались к открывшемуся лифту. В кабинке стояла маленькая девочка. Черные волосы, длинные и прямые. И грязная ночная рубашка.
– Блин, – сказал Джон. – Что ты тут делаешь?
– Джон, отойди… – сказал я.
Маленькая девочка посмотрела на меня и сказала:
– Не бойся, Волт.
– Анна?
Она кивнула.
– Ты ее знаешь? – спросил Джон.
– Не опускай дробовик, Джон.
– Хочешь его подержать? Я не целюсь в малышей.
– А почему в этом ружье так много дырочек? – спросила Анна.
– Что ты хочешь? – сказал я.
– Отвести тебя к Эми.
– Она здесь?
Анна молча кивнула.
Джон и я обменялись взглядами.
– Лады, – спокойно сказал Джон. – Согласен, она ужасно странная.
– Черт побери, – прошептал я, – если бы это был фильм ужасов, то зрители сейчас бы закричали, чтобы мы убирались отсюда ко всем чертям.
– Ну, они бы подумали об этом. Никто бы не кричал, если только…
– Она внизу, – прервала его Анна. – С ней ваша собака. Заходите оба.
– Э, нет, – сказал Джон. – Если уж надо идти вниз, то по лестнице.
Анна покачала головой.
– На лестнице нет света. А мы должны держаться подальше от темноты.
Я сглотнул и сказал:
– Из-за людей-теней.
Она кивнула.
– Господи Иисусе, – прошептал Джон.
– Оставляю решение на тебя, – сказал я Джону.
Ясно, что у него не было никаких идей. И очевидно, нас заманивали в ловушку. И еще более очевидно, нам ничего не оставалось, как идти.
– Где она? – спросил Джон. – На каком этаже?
– Второй подвал. Там мистер Медведь присматривает за ней.
– И этот мистер Медведь…
– Плюшевый медвежонок, – сказал я, отвечая за нее.
– Хорошо, – сказал мне Джон. – Мы сделаем все следующим образом. Ты ждешь здесь. Две минуты. Я спускаюсь по лестнице. Если там нас что-то ждет, посмотрим, как оно любит дробь. Потом ты спустишься на лифте, и я тебя там встречу. А если она, э, нападет на тебя, тебе надо продержаться только два этажа. Против малышки.
– Я думаю, – сказала Анна, – что мы должны поехать вместе.
Но Джон уже направился к лестнице. Я перевел дыхание, набрался решимости и шагнул в кабинку лифта, к Анне. Мои пальцы зависли над кнопкой «-2», и я заставил себя досчитать до ста. Приготовился к выстрелам, крикам или чему-то еще такому.
Ничего.
Я нажал на кнопку.
Дверь закрылась.
Анна неподвижно стояла слева от меня, глядя вперед, как и глядят люди, едущие в лифте. Лифт заурчал, и мы поехали вниз, вниз и вниз. Крошечная ручка, теплая и мягкая, схватилась за мою. Я посмотрел на Анну, и она улыбнулась мне.
Нас тряхнуло, и лифт остановился.
Свет погас.
Маленькие пальцы сжали мои. Я ударил по двери и заорал: «ДЖОН! ЭЙ!»
Никакого ответа. Ладонь Анны крепче сжала мою. Сильно. Слишком сильно.
Я ударил кнопки на панели управления. Ничего. Пнул дверь. Попытался вырвать руки из хватки Анны и не сумел.
Ее пальцы изменились. Я почувствовал, что они тают в моей хватке, срастаются, и становятся чем-то вроде змеи или щупальца…

* * *

Вспыхнул свет. Я перевел взгляд на Анну, и она снова была маленькой девочкой с маленькими девичьими ручками.
– Этот свет, – сказала она. – Он что-то делает.
Я смотрел на нее во все глаза, но она была олицетворением невинности. Дверь открылась, и там стоял Джон, направив дробовик мне в лицо.
– Не стреляй, Джон, – сказал я. – Просто, э, не было света. Все чисто?
– Ага.
Анна вышла из лифта и остановилась, чтобы подобрать плюшевого медвежонка, который выглядел так, словно за последние двадцать лет его покупали и продавали на гаражных распродажах по меньшей мере раза три. Она сжала его в руке и пошла по коридору.

* * *

Я узнал коридор, запятнанные ржавчиной стальные двери и запах дерьма. Я пошел за Анной, а Джон отправил за мной. Он держал дробовик у уха, направив его в потолок, и пытался глядеть во всех направлениях сразу.
Мы повернули за угол, миновав множество дверей, добрались до конца коридора и оказались перед изрешеченной пулями дверью подсобки, забаррикадированной с этой стороны – ее опоясывали металлические прутья со свежими сварными швами. В коридоре валялись пустые мешки из-под цемента и инструменты для каменной кладки, и я спросил себя, не находится ли по другую сторону двери тот самый паровой туннель, только что запечатанный кирпичом и бетоном.
Анна повернула налево, в другой коридор. А потом прошла через дверь с табличкой «ФЛИГЕЛЬ», которая открылась в невозможно длинный коридор, казавшийся слишком длинным для этого здания. Мы вошли в него, эхо наших шагов разносилось, казалось, в обоих направлениях. Стены были покрыты выцветшими фресками, изображавшими чудовищные улыбающиеся рожицы, которые могли быть клоунами или мимами. Местами время и сырость соскребли краску, так что огромные участки цветного ландшафта были испорчены или полностью уничтожены, а улыбающиеся жители даже не представляли себе, что рушится сама ткань их мира. Авторы граффити оставили свои подписи, анархические символы и рисунки собственных членов. По стене, слева от меня, бежала надпись, выполненная огромными буквами:

ЗВЕЗДЕЦ НЕ ДАЛЕКО
ОН УЖЕ НАСТАЛ
А НАМ ПЛЕВАТЬ

Анна оглянулась на меня и улыбнулась. По моей спине пробежали невидимые муравьи.
Я посмотрел назад, на Джона, и понял по его лицу, что он уже сообразил – кто бы ни ждал нас впереди, это не Эми. Плохая новость, и надо было понять, как с этим справиться. Увы, не мы контролировали ситуацию. Мы никогда не контролировали ситуацию. Последняя из работающих аварийных ламп находилась на середине коридора, и свет исчез задолго до того, как мы добрались до его конца. Только наше эхо следовало за нами в темноте – дальше, дальше и дальше. Анна пошла медленнее, и я опять почувствовал ее крошечную теплую ручку в моей. Мы вместе дошли до конца коридора, и я увидел закрытую дверь, из-под которой сочился свет. Именно так описывают состояние клинической смерти – длинный проход с дверью на конце, из которой льется свет.
– Эми внутри, – прошептала Анна. И в это мгновение я решил, что, вероятно, это правда, только не в буквальном смысле. Почти наверняка за этой дверью нас ждал самый быстрый способ увидеть Эми. Или, по меньшей мере, присоединиться к ней, если в этом месте нет возможности что-то увидеть.
Мы достигли двери. Анна отпустила мою руку и сказала:
– Дверь заперта. Только Эми может отомкнуть ее. Позови Эми.
– Эми? – неуверенно сказал я, но настолько тихо, что даже Анна, скорей всего, не услышала. Я откашлялся и позвал ее громче.
И тут я осознал, что почувствовал какой-то запах, совершенно не подходящий к этому гниющему забытому зданию. Запах, который я уже нюхал сотни раз, одно из тех искрящих воспоминаний, которые вызывают волну печали.
Я услышал, как поворачивается ключ в замке.

70 минут до бомбардировки Неназываемого 

Я узнал запах – попкорн, приготовленный в микроволновке.
Дверь открылась, и это была Эми, локтем лишенной кисти левой руки она придерживала пакет попкорна. Ее глаза расширились за стеклами очков, потом руки обняли меня, и мы раздавили пакет, оказавшийся между нами. Она зарыдала и так сильно прижала лицо к моей груди, что ее очки перекосились. Я тоже прижал ее к себе, погладил ее по волосам и прошептал ей, что все хорошо, все очень хорошо.
Понятия не имею, как долго мы простояли, обнявшись, или как долго ждали Джон с Анной. Я мог думать только о том, как хотел бы, во второй раз в жизни, остановить мгновение и пустить титры.
– Извини, что мне понадобилось столько времени, – сказал Джон Эми. – Я должен был использовать рампу.
Эми оторвалась от меня, вытерла глаза и сказала:
– О бог мой, вы не поверите, что я только что сделала. Я проголодалась и решила приготовить попкорн в микроволновке, а она запустила прерыватель, в результате вдобавок отрубился генератор, и если бы на том же прерывателе висели и компьютеры, мы бы потеряли все.
Она взяла себя в руки и сказала Джону:
– Я никогда не сомневалась в тебе.
– Врешь, – ответил Джон. – Но я не виню тебя.
– Черт побери, – вмешался я, – я все еще сомневаюсь в нем.
Эми взглянула на Анну и сказала:
– Вы с мистером Медведем все сделали правильно. Мы все здесь. Даже Молли.
И она действительно была здесь. Свернулась клубочком на полу, под столом. Охренеть, эта псина всегда рядом.
– Как она…
Я говорил в спину Эми. Она уже метнулась в столу, на котором стояло не меньше пяти мониторов и трех клавиатур. Плюс коробка с пончиками и включенная кофеварка. Выглядело так, словно она работала здесь не меньше недели.
– Ага, – сказала Эми, – это все выглядит смешно, но в конце концов я сообразила что они разместили различные части системы безопасности на разных компьютерах и невозможно следить за ними, если не бегаешь взад-вперед по комнате. Пришлось поползать и поменять подключение сетевых кабелей и… зато все сторожевые роботы вокруг карантина в офлайне, в режиме поддержки, и, насколько я знаю, их невозможно включить удаленно, так что о них можно не беспокоиться. Дроны, БПЛА, я думаю, что они в порядке. Это… нужно много времени для объяснений, но я связалась через электронную почту с парнем, который обслуживает их. Это все хорошие новости. Но есть и плохие… погоди, еще одна хорошая новость – я знаю, как они блокируют сигналы мобильников; они делают это не на уровне провайдеров или как-то в этом роде, но у них есть где-то глушитель, вероятно не в городе, это большая штука, она называется «Колдун», или «TRJ-89», и обычно ее размещают в кузове грузовика. Плохая новость – отсюда я не могу ее выключить. Там есть свой персонал, поэтому я и думаю, что они вне города – когда БИЭПИ выводил всех своих людей, они оставили людей на глушителе, потому что для них жизненно важно, чтобы никто в городе не сумел никуда позвонить, пока они не сбросят бомбы.
Эми сунула пригоршню попкорна в рот.
– Точно, – сказал я. – Они собираются бомбить карантин в полдень.
Она так замотала головой, что ее волосы ударили по щекам.
– Угу, – сказала она с набитым попкорном ртом. – Только они собираются бомбить весь город.

1 час до бомбардировки Неназываемого 

– И заведение с кубинскими сэндвичами? – спросил Джон.
Она кивнула:
– Ровно через час.
– Чушь, – сказал я. – Бомбардировка всего города не сойдет им с рук. И что они скажут? Что на город упал астероид?
Эми удивленно посмотрела на меня и сказала:
– Дэвид, ты не понимаешь, как все это выглядит снаружи, в настоящем мире. Все передачи из города полностью блокированы. Все, что мир знает о происходящем в Неназываемом, на сто процентов основывается на информации БИЭПИ. Им не надо что-то выдумывать. Вся страна просит их сделать это. Посмотри. Вот, двадцать минут назад.
Она повернулась лицом к одному из мониторов и поставила видео с сетевого сайта новостей. Группа изможденных мужчин средних лет, лицом к множеству микрофонов. И там, среди них, мой психоаналитик. Доктор Боб Теннет.
Первым говорил парень, представленный как глава целевой группы по чрезвычайным обстоятельствам. Он подтвердил, что получил разрешение от президента США использовать военную силу, чтобы «продезинфицировать» всю Зону заражения, и это будет выполнено, как только военные и персонал БИЭПИ будут выведены из Зоны.
Я указал на Теннета, стоящего позади, и сказал:
– Видите этого парня, стоящего позади всех, со стрижкой «Цезарь»? Это мой психотерапевт.
– Но почему он здесь…
– Это все часть подставы. Он работает на Них.
– На кого? О, ты имеешь в виду заглавную «Н»? Них?
– Он говорит, – сказал Джон.
На видео Теннет шагнул к микрофону, его представили: «ДОКТОР ТЕННЕТ, КОНСУЛЬТАНТ, БИЭПИ».

* * *

– Благодарю вас, господин секретарь, я буду краток. Вы все познакомились со мной за эти мучительные дни, и я оказался в неожиданном положении: я должен рассказать обществу о серьезном характере этой угрозы – надеюсь, вы сумеете оценить мою откровенность, честность и прозрачность, – и попытаться добиться, чтобы осторожность не перешла в панику. То, что я говорил изо дня в день, продолжает оставаться правдой и сейчас, если не больше: страх – самая опасная из заразных болезней.
В связи с этим я хочу за пару минут рассмотреть вопрос о смертях, которые станут результатом бомбардировки, то есть термобарической дезинфекции зоны заражения, которая, как только что объяснил секретарь Фернандес, начнется в полдень по местному времени. Здесь необходимо быть абсолютно ясным, как для вас, смотрящих эти новости, так и для наших детей и внуков, которые постараются понять наши действия, о которых они прочитают на страницах исторических книг. Насколько мы знаем, в городе Неназываемом не осталось ни одного живого человека. Как вы знаете, Национальная гвардия и многочисленные агентства, включая ЦКЗ, МЧС и БИЭПИ, предприняли решительные скоординированные действия и создали вокруг города пятимильный буфер, который мы называем Желтой зоной, но который средства массовой информации так неудачно окрестили Мертвой зоной. Это нам удалось, и мы никогда не узнаем, сколько жизней мы спасли быстрыми и решительными действиями, изолировав зараженную зону.
Однако наши усилия остановить распространение инфекции – которую мы называем между собой «Зулусский Паразит» – на сам город потерпели сокрушительное поражение. Уровень заболеваемости внутри городских пределов примерно сто процентов. Так что речь идет о ликвидации и дезинфекции десятков тысяч в высшей степени инфицированных трупов. Всю неделю я изо всех сил старался пресечь широко распространившиеся нелепые слухи о паразите, и, как подозреваю, мне придется провести остаток жизни, занимаясь тем же самым. Это природа того заболевания, которое мы называем «паранойя». Дело обстоит следующим образом. Те жители Неназываемого, которые все еще ходят и двигаются – с любыми целями и намерениями, – на самом деле мертвы. Мы объясняли это опять и опять, до тошноты: паразит полностью уничтожает и эффективно перенастраивает ткани мозга своей жертвы. Жертвы сохраняют некоторый первичный контроль над движением и становятся исключительно опасными, потому что паразит продолжает разрушать их центральную нервную систему. И начиная с этого момента и вплоть до конечной полной неподвижности, они в высшей степени заразны. Эта стадия болезни, к сожалению, привела к распространению сенсационных слухов о «зомби» и тому подобном. Но я хочу, чтобы вы поняли совершенно отчетливо: это люди, которые способны двигаться даже после смерти, опасные и заразные.
– Ну, – сказал Джон, – это должно всех успокоить.
Я фыркнул.
– Я даже не обратила внимание на его слова, – сказала Эми. – Все, что я могу себе представить – как ты трахаешься с ним.
– Что? – сказал Джон.
Теннет все еще вещал:
– …что делает ситуацию исключительно опасной, если мы полностью не уничтожим угрозу, используя все доступные нам способы. То, что мы увидим и услышим в ходе этого ужасного, но необходимого процесса, потрясет нас до глубины души. Никто бы из нас не хотел, чтобы такое произошло в американском городе. Но давайте проясним на все времена: мы только избавляемся от мертвых. И ничего больше. Спасибо.
Джон указал на экран и сказал:
– Вы заметили, что даже они начали использовать «З» слово, чтобы описать паразита? Может быть, они назовут его «Зомби-Вирус».
Я покачал головой:
– Сукин сын. Маркони был прав. Паника расходится волнами, как от камня, брошенного в пруд.
– И что мы будем делать? – сказал Джон.
– Убираемся из города ко всем чертям и находим другое место для жилья. Черт побери, я не уверен, заплатит ли страховая компания, если мой дом разбомбят…
– Дэвид, мы не можем позволить им это сделать, – сказала Эми.
– Детка, не думаю, что у нас есть выбор. Они представляют все так, будто нет другого выхода. Народ никогда не удовлетворится, если они не сотрут город с лица земли. Люди будут убивать друг друга на улицах, всякий раз, когда любой нормально выглядящий человек превратится в монстра, возникнет новая волна паники. Хреново, конечно, что они добились своего, но тут все, шах и мат. Они должны убить Неназываемый, или мир совершит самоубийство.
– «Они», – сказал Джон. – Что за куча придурков.
Анна подошла к Эми.
– Можно мне немного твоего попкорна?
– Можешь взять весь пакет, дорогая. Извини, что он вроде как раздавлен.
– Ничего.
Черт побери, что за жуткий ребенок.
– У тебя здесь есть работающая электронная почта? – спросил Джон у Эми. – Можешь послать сообщение в «Нью-Йорк таймс» или еще куда? Рассказать им, что здесь происходит?
– О, я могу. И еще я обнаружила, что каналы новостей и все большие газеты получают сотни тысяч сообщений в день от помешанных на зомби и апокалипсисе мудаков. Мое будет еще одним в этой груде. Быть может, какой-нибудь стажер обнаружит его где-то через полгода. И, может быть, оно что-нибудь будет значить для города, который построят на пепле от нашего.
– Черт побери, детка, – сказал я. – За последнюю пару недель ты стала циником. – Она не улыбнулась. Я прочитал что-то в ее лице и сказал: – Погоди. Как ты приехала сюда? В этом фургоне?
Она кивнула:
– Я приехала с несколькими парнями. Хипстерами, которые думали, что заявятся сюда, перестреляют всех зомби и будущие средние школы назовут их именами.
– Они, э, не выжили, верно?
Она кивнула.
– Боже мой, Эми. И никто не выжил?
Она опять кивнула.
Я подошел к ней и опять обнял ее.
– Как тебе удалось сбежать, черт побери?
Она не ответила. Вместе этого высвободилась из моих объятий и сказала:
– Они организовали все совершенно идеальным образом. Они вытащили наружу из ниоткуда самые худшие страхи, и каждая маленькая подробность, которую они рассказали правительству, делала ситуацию еще немного хуже. Они везде, Дэвид. Под поверхностью. Они просто идут и протыкают все воздушные шарики подряд.
– Ну, это ничего не меняет, – сказал я. – Наша задача – убраться отсюда ко всем чертям. Тогда, если – ну, понимаешь – они сбросят бомбы, это будет отстой, но мы можем только одно – рассказать миру то, что знаем.
Эми встала и смахнула с коленей на пол дюжину кусочков попкорна.
– Чего мы ждем? – спросила она.
Я указал на Анну и сказал:
– А что мы будем делать с ней? У нас нет времени искать ее…
– Куда она делась? – спросил Джон, оглядывая комнату.
– Она только что была зд… – сказал я.
Свет погас.

* * *

– Черт побери! Я знал, что она монстр. Джон! Эми! Послушайте! Берегите свои задницы!
Я услышал, как Джон стучит предметами на ближайшем столе, вслепую пытаясь нащупать дробовик.
– Успокойся, скорее всего, это генератор, – сказала Эми из кромешной тьмы. – Кончилось горючее. Анна? – крикнула она. – Дорогая? Как ты?
Я услышал, как звякнул замок на двери.
Молли залаяла.
– Кто-то вышел! Кто вышел? Я слышал дверь!
– Я добыл дробовик, – сказал Джон. – Кто-то должен найти фонарик.
– Анна? Ты здесь? Все хорошо, дорогая, не бойся.
– Все в порядке, малышка, – сказал я. – Все замечательно. Выходи… и лучше всего прямо на дробовик Джона.
Что-то длинное, узкое и теплое скользнуло мне в ладонь. На нем были неровные кольца, как у земляного червя. Оно протянулось вдоль моей руки, обвилось вокруг запястья и предплечья.
Я заорал и изо всех сил дернул рукой, но эта штука – Анна в своем настоящем виде – держала крепко. Она обвилась вокруг моего локтя и устроилась под мышкой. Второе щупальце обхватило колено. Я запаниковал, заорал, извергая проклятья, и попятился назад.
– ДЭЙВ! ЭЙ! ТЫ ГДЕ?
Я бросился на пол. В темноте послышался треск – вероятно Джон запнулся о стул, пока слепо размахивал дробовиком, пытаясь меня спасти.
– ДЭВИД! – закричала Эми.
– ЭТО СХВАТИЛО МЕНЯ. ОНА СХВАТИЛА МЕНЯ!
Я брыкался и катался по клубку гибких щупалец, скользивших по животу. А потом вокруг шеи.
Я вскочил на ноги и попытался найти стену, чтобы удариться об нее и раздавить клубок. И обнаружил, что лечу через воздух, споткнувшись о ящик.
Монстр что-то заверещал мне в ухо. Я схватился за щупальце, обвившееся вокруг шеи, но оно было слишком сильным, пугающе сильным.
Все уже кричали, но я не слышал ничего из-за визга, который врезался в ухо, как ледоруб. Но я все-таки услышал грохот в комнате, рядом с нами, как будто кто-то уронил что-то большое и тяжелое из металла и стекла. Эми кричала. Молли лаяла.
Я опять поднялся на ноги, неся на себе Анну-монстра, как извивающийся рюкзак. Я нашел стену и ударился об нее спиной.
Анна не пошевелилась. Кто-то прокричал мое имя.
Я услышал, как дверь распахнулась.
– АННА!
Новый голос, мужской, с акцентом.
Комнату затопила вспышка света. Все застыли.
В дверном проеме стоял латинос, выглядевший как Марк Энтони. Я знал, что видел его раньше, но, охваченный паникой, не мог вспомнить где. Он держал огромный фонарь и хлестнул им по комнате, первым делом найдя Эми, которая все еще сидела у мертвого компьютера и прищурилась от внезапного света. Потом осветил Джона, чей дробовик глядел мне прямо в лицо.
Потом свет нашел меня, и я почувствовал, как щупальца освободили мою шею. Анна-монстр соскользнула на пол, и в неровных тенях от фонаря я увидел грязную ночную рубашку, запутавшуюся среди массы щупалец, настоящего ночного кошмара, которые выглядели так, словно были сделаны из узловатых прядей черных волос. Где-то посреди них находилась пара глаз, по обе стороны от скошенного набок рта и щелкающей нижней челюсти.
– Анна, – сказал мужчина с фонарем. – С тобой все хорошо?
Щупальца начали извиваться и соединяться вместе, плавиться и преобразовываться. И через несколько секунд опять стали маленькой девочкой. Она одернула ночную рубашку, засопела и начала плакать.
– С тобой все хорошо? – опять спросил мужчина.
Анна покачала головой.
– Нет, с тобой все хорошо.
В тенях я увидел Джона, который обалдело вертел головой взад и вперед, переводя взгляд то на меня, то на мужика, то на Анну. Наконец он сообразил, что все еще целится в меня из дробовика, и наставил его на пол.
Мужик посмотрел на меня и спросил:
– Ты Дэвид, верно? С тобой все хорошо?
– Она… превратилась в… чудовище…
– Я знаю. Она тебе что-то сделала?
– Свет погас, и она обвилась вокруг моей шеи…
– Она тебе что-то сделала?
– Нет.
Анна всхлипнула и сказала:
– Он ударил меня!
– Ну, Анна, ты испугала его, – сказал мужчина. – Ты превратилась и испугала его.
– Я не хотела! Но свет погас, и я н-ничего не м-могла поделать…
– Анна, скажи Дэвиду, что просишь у него прощения.
Анна не хотела.
– Анна…
– Извини, – вызывающе сказала она.
Повернувшись ко мне, он спросил:
– Ты принимаешь ее извинение от всего сердца, пусть она и говорит неискренне?
У меня не было слов.
– Я… она превратилась в… чудовище…
Анна опять начала плакать, на этот раз серьезнее.
– Эй, Дэвид, – сказала Эми. Я повернулся, и из темноты вылетел предмет и помчался ко мне. Я вздрогнул, раскинул руки и завизжал. Грязный плюшевый медвежонок отлетел от моего живота.
Я нашел его на полу. Чувствуя себя так, словно передаю кусок мяса в тигриную клетку, я встал на колени и протянул медведя Анне.
Она бросилась ко мне со своей сверхъестественной скоростью, скоростью маленькой девочки. У меня не было времени отреагировать. Влетев в меня, обхватила руками мою шею, прижала мокрое лицо к моему, сжала меня и сказала:
– Извини, что испугала тебя, Волт.
– Э, все в порядке. – Я тоже обхватил ее рукой и в десятый раз за неделю почувствовал себя так, словно остолбенел до немоты.
Анна оторвалась от меня, вырвала мистера Медведя из моих рук и через всю разгромленную комнату подошла к мужчине с фонарем. Тот встал на колени, обнял ее и поцеловал в лоб.
– Я… я не понимаю, – сказал я. – Неужели она…
– Это моя дочь, Анна. Ей восемь лет.
– И ты…
– Я – Карлос.

50 минут до бомбардировки Неназываемого 

– Вы, двое, знаете друг друга? – спросил Джон, прочитав выражение на моем лице.
– Мы вместе были в карантине, – ответил за меня Карлос.
– И ты… как она? Верно? – спросил я.
– Нет. Не как она. Я имею в виду, что она не как я. Она ничего тебе не сделала. Она не сделала плохого никому. В отличие от меня.
– То есть ты тот самый, который…
– Не перед ней. Но да.
– И ты хочешь, чтобы мы поверили, будто находимся в безопасности. От тебя, я имею в виду.
– В этой ситуации есть много такого, чего ты не понимаешь. В карантине тебя использовали, чтобы вроде как отделить инфицированных от здоровых, верно? Но на самом деле ты этого не умеешь. В отличие от меня. Лично я могу отличать их так же легко, как ты отличаешь мужчину от женщины. Я отличаю их с первого взгляда.
– Допустим. Но я не пони…
– У нас нет времени. Скажем так… я могу рассказать тебе все, что знаю, но тебе не захочется этого знать. Я имею в виду, кто инфицирован, а кто нет. И когда я говорю, что тебе не захочется, я не нагнетаю напряжение. Я говорю только то, что ты не захочешь об этом знать. От моих слов тебе не будет проще сделать то, что нужно. И жить тебе легче не станет.
Я уже хотел задать вопрос, но осекся, постарался осознать его слова.
– Доктор Маркони, – в конце концов сказал я, – он, хм, намекнул, что есть намного больше инфицированных, чем все думают.
– Давай скажем, что он прав. Давай скажем, что он на самом деле прав. А теперь нам надо спросить себя, что означает слово «инфицированный». Инфицированный, как я? Или как Анна?
У меня не было ответа. Я попытался взвесить последствия всего этого и не знал даже, с чего начать. Молли подошла к Анне, и малышка принялась чесать ей за ушами.
– Или инфицированный, как доктор Боб Теннет?
– Ты хочешь сказать, что он…
– Он – что-то совсем другое. Знаешь, что я вижу, когда гляжу на него? Черное облако. Я вообще не вижу человека. Ты понимаешь, что я говорю? Он не человек. Ну, может быть, я тоже не человек, и мое мнение больше ничего не значит. Но я хочу сказать тебе, Дэвид, и твоим друзьям: Теннет более опасен, чем миллион нас. Он и те люди, на которых он работает, придумали, как использовать сигнал – неслышные звуковые волны, – чтобы воздействовать на таких, как я. Из-за него мы превращаемся, из-за него теряем над собой контроль. В обычных условиях я держу себя в руках. Паразит, он шепчет мне в ухо, но я могу победить его. Надо просто проявить волю и поставить этого таракана на место.
– То есть ты предлагаешь просто повернуться к тебе спиной и уйти, – сказал я. – Зная всех людей, которые… – я посмотрел вниз, на Анну, – которые, э, ушли из-за тебя. То есть я должен просто закрыть на все глаза. И ты собираешься, э, просто вернуться к работе на следующей неделе? Вернуть назад то, что было?
– Я – все, что у нее есть. Ее мать ушла. И, кроме того, ей приходится иметь дело со своим… состоянием. Ну, и ей нужно прожить жизнь, как и любой маленькой девочке. И ей нужно научиться с этим жить. Кто еще сможет научить ее? Кто еще поймет ее?
Он кивнул в сторону Джона и сказал:
– Смотри, ты действительно хочешь, чтобы твой друг выстрелил в меня из своего пяти-ствольного обреза? И чтобы потом правительство устроило облаву на Анну и дезинфицировало ее в лаборатории? Или чтобы толпа разорвала ее на куски? Нет, ты не можешь этого хотеть. Я знаю, что не можешь.
Я застонал и потер лоб.
– Ну, – сказал Джон, – а может кто-нибудь быстро объяснить отделу дробовиков: в кого можно стрелять и в кого нельзя?
– Этот мир устроен не так просто, приятель, – сказал Карлос.
– Могу тебе сказать, – сказал я, – что если бы кто-нибудь разработал видеоигру, основанную на этой ситуации, я бы, черт побери, ее не купил.
Карлос встал и взял руку Анны в свою.
– И все-таки я не… хочу сказать, я не думал, что дети могут заразиться, – сказал я.
– Тупица, она инфицирована не так, как остальные. Она такая уже много лет. Паразиты появились не вчера. Как можешь ты, из всех людей, этого не знать?
– Я… мне кажется… я…
– Ну, а я вообще ничего не понимаю, – сказал Джон.
– Маркони, – сказал я. – У него есть инфицированные пациенты, которых он изучает, и, по его теории, некоторые из них никогда не превратятся, и паразит может просто… жить в них.
– Значит, – сказал Джон, – по-твоему, все в порядке? Невидимые жуки размножаются внутри людей, а мы пожимаем плечами и уходим? Зная, что в любой день любой человек может превратиться и убить чертову уйму народа?
Карлос пожал плечами и сказал:
– А все так и есть, причем уже давно. Очень давно. Лучше спросите себя: вы уверены в том, что сами не заражены?
– Мы уверены, – сказала Эми.
– Да ну? Твой мужчина, он провел много времени в городе, в карантине и в подвале этого здания. И он не может даже сказать, где был последнюю неделю или вроде того. Ты на сто процентов уверена, что он вышел оттуда чистым?
Джон тоже пожал плечами и сказал:
– Ага, он и раньше не был чистым. Не обижайся, Дэйв.
– Пошел ты, Джон.
– Я не шучу, – сказал Карлос Эми. – Но как ты можешь на самом деле знать…
– Она знает, кто я такой, – сказал я.
– Но если бы ты заразился, то сразу стал бы все отрицать…
– Карлос. Она знает, кто я такой.
Молчание. Потом он кивнул и сказал:
– Хорошо. Значит, вы собираетесь оставить мою Анну – и всех остальных, вроде нее – гореть в дьявольском огне, который прольется на город?
– Мы должны остановить бомбы, – сказала Эми.
Я потер глаза и вздохнул:
– И как такое возможно, что это всегда ложится на наши плечи?
– Так устроен мир, – сказал Джон. – Все, что сказал Теннет на пресс-конференции – чушь. Улицы вовсе не полны шаркающими ордами. Они полны американцами всех возможных видов, вооруженных винтовками и защищающих женщин и детей. А Теннет врет, потому что знает: ему никогда не продать публике, что эти люди – зомби. Надо только показать их народу.
– А потом те, кто выглядят стопроцентными американцами, выйдут наружу, – сказал я, – и некоторые из них превратятся в зомби. И что произойдет тогда?
– Тогда мы опять встанем на сторону, – сказала Эми, – которая не разрешает убивать людей. Выбор всегда перед тобой. И лучше выбирать «не убий» так долго, как сможешь.
– Вот почему я хотел, чтобы ты осталась дома, – сказал я.
– Мы должны выключить их глушитель мобильников, – сказал Джон. – Двадцать тысяч телефонов, камер и интернет-соединений внезапно оживут. Люди смогут звонить, посылать друг другу сообщения и размещать в Интернете видео; со всего фарса сорвут покрывало.
Мне понадобилась секунда, чтобы понять слова Джона, так как он произнес «форс».
– И тогда президент осознает, – сказала Эми, – что в результате бомбежки потеряет кучу голосов на следующих выборах.
– Оставляя в стороне тот факт, – сказал я, – что у нас меньше часа на весь план, и что нас застрелят, как только мы выйдем из этого здания, у тебя есть какой-нибудь способ найти, где находится этот глушитель?
– Ну, я думаю, есть только одно место, где он может находиться. Он должен быть в зоне прямой видимости, верно?
– Допустим.
– Так что его надо разместить высоко. Чем выше, тем лучше.
– И где это?
– Где-то в районе водонапорной башни, верно? По той же самой причине.
– Водонапорной башне требуется прямая видимость?
– Нет, но она должна находиться на самой высокой точке.
– А.
– Гравитация толкает воду вниз, и именно это заставляет воду литься из твоего крана.
– Ага. Точно. Только что я это знал.
– Черт побери, мы видели его, – сказал Джон. – Это большезадый черный полуприцеп, припаркованный около башни. Они поставили его там в первый же день. Отлично. Давай разнесем на клочки это дерьмо.
– Можешь вывести нас отсюда? – спросила Эми у Карлоса. – У нас нет фонарика.

45 минут до бомбардировки Неназываемого 

Мы вывалились из лифта на первом этаже. Карлос с Анной остались в кабинке, Карлос придержал дверь.
– Мне бы не хотелось, чтобы это выглядело как отсутствие уверенности с моей стороны, – сказал я, – но вы можете подумать о том, чтобы попытаться сбежать из города. Учитывая мизерную вероятность того, что мы трое способны расстроить планы самой могущественной военной силы на планете.
Карлос покачал головой:
– Есть люди, которых я не могу оставить. Мы все рассчитываем на вас. Включая маленькую Анну.
Черт побери.
Мы повернулись и направились к парадной двери. Я заметил, что Молли осталась с Анной, и подумал, а не выбрала ли она команду получше.
– Стоп, – сказал Джон в вестибюле и обратился к Эми: – Нам нужно, чтобы ты открыла этот ящик.
– Нет, – сказал я. – О, нет.
– Дэйв, у нас нет выбора.
– Абсолютно исключено, Джон. Я думал, что мы таскали его повсюду только для того, чтобы им не завладели всякие злодеи. Было бы безответственно…
– По отношению к кому? Из-за риска что-то повредить? Дэйв, они собираются взорвать все это ко всем чертям. Если когда-то и будет время использовать… это, то сейчас.
Я недовольно поставил загадочный зеленый контейнер на пол.
Снаружи громыхнул гром.
– Не вижу защелку, – сказал я Джону. – А ты?
– А я вижу, сейчас.
Я уже говорил, что на контейнере не было видимой защелки или замка. И это правда. Но была невидимая. Я уставился на переднюю стенку ящика и сконцентрировался. Если глядеть достаточно усердно, то прямо на глазах из небытия всплывал простой рычажок. Но я уже давно не принимал Соевый соус. Наверно, Джон может видеть его более отчетливо.
Быть может, ты слышал о «призрачной конечности» – инвалиды чувствуют ее своим обрубком, их нервная система посылает ложные сигналы, и у них возникает иллюзия, что настоящая конечность все еще там. Ну, и если Джон глядел на отсутствующую кисть Эми, он видел самую настоящую призрачную конечность, полупрозрачную кисть. Если она закрывала глаза и сосредотачивалась, чтобы сжать и разжать кулак или согнуть пальцы, Джон – и любой под действием Соевого соуса – мог видеть, как пальцы сгибаются. Хотя сама Эми не видела. Способности Эми увеличивались и уменьшались, она никогда не принимала Соус, но я думаю, что она восприняла некоторые возможности от меня благодаря, э, передаче телесной жидкости.
Она прищурилась и сказала:
– Я могу видеть защелку, но с трудом. Просто мерцание, как в «Хищнике».
Однажды Эми уже проделала этот трюк с задвижкой. Она наклонилась и для постороннего наблюдателя обрубок ее левой руки оказался в нескольких дюймах от ящика. Но Джон видел, как ее призрачная ладонь схватила невидимый рычаг и потянула.
Щелчок. Крышка медленно поднялась сама по себе.
Внутри ящика находилось то, что выглядело как серый ком шерсти размером с футбольный мяч. На самом деле ком был металлический, и «шерсть» состояла из тысяч металлических волосков, жестких и прямых, каждый тоньше иголки. В первый раз, когда я увидел его, то сказал, что он выглядит как стальной дикобраз, а Джон ответил, что, скорее, как парик для робота. Единственная часть устройства, не покрытая металлическим мехом, была простой металлической ручкой, за которую его можно было держать. На рукоятке находился спусковой крючок.
Это было оружие. Что оно делало? Ну…

* * *

Летом, после того как мы взяли контейнер из кузова грузовика, мы принесли его домой и впустую провели несколько дней, пока не разглядели призрачную задвижку. Потом некоторое время разглядывали объект внутри и спорили, что с ним делать. Джон окрестил его «шерстобоем», потому что, как мы решили, это какой-то вид оружия, и, конечно, он покрыт металлической шерстью.
Потом, поздно ночью, мы с Джоном как следует набрались и вынесли шерстобой в поле, чтобы его проверить. Джон поставил три зеленые бутылки от пива Хейнекен на бревно, наставил оружие на них и нажал спусковой крючок.
Раздался звук, словно кто-то громко высморкался. Воздух замерцал, в нем появилась странная рябь, словно под ним развели огонь. Бутылка пива, стоявшая напротив устройства, внезапно стала в пять раз больше. Джон радостно заорал, заулюлюкал и заявил, что устройство испускает увеличивающие лучи. Он сказал, что направит его на кукурузное поле и избавит человечество от голода. Он опять выстрелил, в следующую бутылку. Та осталась того же размера, только стала белой. Подойдя к ней, мы поняли, что она превратилась в кучку картофельного пюре, имеющую форму бутылки. Джон все еще считал, что накормит все человечество, но, и это более важно, вспомнил, что думал о картофельном пюре в то мгновение, когда нажимал на спусковой крючок, и предположил, что это оружие может каким-то образом реагировать на мысли. Мы выстрелили в третью бутылку, и она мгновенно превратилась в двухголовый дилдо. Черный. Джон сказал, что это подтверждает его теорию.
Он передал шерстобой мне, и я выстрелил в первую бутылку.
Бутылка, дилдо, бревно и земля исчезли; их всех сожрал шар пламени, настолько яркий, что казался миниатюрным солнцем, приземлившимся посреди поля. Взрыв оказался столь сильным, что мы с Джоном ослепли на полчаса, и большую часть дня видели перед собой сине-белые пятна. Наконец огонь погас, оставив после себя выжженный круг земли радиусом футов в двадцать, превращенный в черное стекло. Газеты написали, что свидетели видели вспышку в шести милях от поля.
Следующим утром мы сидели за моим кухонным столом, ели макароны Эми, омлеты с сыром и глядели на зеленый ящик, стоявший перед нами. В моей голове пульсировала тупая боль.
– Я хочу опять попытаться сегодня ночью, – сказал Джон.
Эми покачала головой:
– И тогда кому-нибудь станет совсем плохо.
– Ага, – сказал я. – Это, очевидно, не сработает.
– Мы не знаем, – ответил Джон. – Мы только учимся использовать его.
Я покачал головой:
– Нет. Вспомни грузовик и то, что случилось с парнями, охранявшими эту штуку. Если даже Они не могут ее контролировать и Они создали эту чертову хрень… ну, нам стрелять из нее – все равно, что смешать порох и пули и сунуть себе в задницу.
– Секи, – сказал Джон, – у меня другая теория. Не думаю, что ее создали Они. Мне кажется, Они ее нашли, и сами не знают, что с ней делать. Но дело в другом. Пока ты ссал с башни, я думал о самом лучшем подарке на день рождения, который когда-либо получал. Мне было девять, мой дядя пошел на гаражную распродажу и нашел, за десять баксов, коробку с фигурками солдат Джо. С винтовками, рюкзаками и вообще всем. И их было больше тридцати, чья-то полная коллекция. Ну, ты сам видел, что случилось с людьми в грузовике. И это сделал я, Дэйв. Силой мысли. С расстояния в тысячу футов. Мы можем научиться управлять этой штукой. Надо только потренироваться.
– Ты едва не вызвал лесной пожар, – сказала Эми.
– Не я, Дэйв. В следующий раз мы будем осторожнее.
Эми поставила перед ним тарелку и сказала:
– Ага. Ты просто превратил всех людей из грузовика в игрушки. Так удачи тебе с открытием ящика, только без меня.
Нечего и говорить, что больше мы не открывали его. До сегодняшнего дня.

* * *

Я протянул руку и взял шерстобой за рукоятку.
– Э, нет, – сказал Джон.
– Что?
– На самом деле я соглашусь, что в твоих руках он не безопасен. Дай его мне.
– Я возьму его, – сказала Эми.
И взяла.
– А что предлагается использовать мне? – спросил я.
– Мы не должны вообще ничего использовать, – сказал Джон. – Мы войдем в дверь – одну из этих дверей-червоточин – и выйдем прямо у водонапорной башни. Мы сломаем их глушитель, все телефоны заработают, и мир увидит, что город вовсе не полон зомби; так что у плохих парней не останется выбора, и им придется отменить бомбардировку. Теннет отправится в тюрьму, а мы пойдем в Вафельный дом и позавтракаем.
Я кивнул на шерстобой и сказал Эми:
– Мы натыкаемся на кого-нибудь, целимся в него и думаем о чем-то несмертельном. Ну… представь себе, что ты Дамблдор и накладываешь заклинание, которое выбивает оружие из рук людей, но не ранит их.
Она вздохнула и сказала:
– Ты думаешь, что мне пять лет.
– Хорошо, – сказал Джон, – но мы не можем использовать ББ, потому что там сейчас собралась огромная толпа, и сейчас я не в том настроении, чтобы палить из дробовика по паре дюжин недоумков. Где другая ближайшая дверь?
– Нет. Подумай, Джон. Мы прошли через дверь и вышли здесь – прямо там, где нам надо было оказаться. И это твоя заслуга. Ты сейчас управляешь событиями, из-за Соевого соуса. Ты можешь управлять дверьми не хуже Их. Мы пойдем обратно к двери, через которую вышли, к той, на газоне. Ты сосредоточишься – я знаю, ты можешь, – сосредоточишься на водонапорной башне и Порта-Потти, и она перенесет нас туда. Согласен?
Снаружи опять прогремел гром. Поднялся ветер, и скрюченное от артрита старое здание заскрипело под его порывами.
Джон кивнул и сказал:
– Согласен. Это должно сработать.

* * *

Мы побежали к парадной двери, оттащили шкаф, которым прежде ее забаррикадировали. Я глубоко вздохнул, открыл парадную дверь и… уставился на дюжину наставленных на меня стволов.
Вооруженные горожане роились вокруг, как мухи. Эми крикнула:
– Не стреляйте!
Я поднял руки и сказал, обращаясь к расстрельной команде:
– Я знаю, что вы все взвинчены, но послушайте меня. Федералы собираются бомбить не больницу. Они собираются бомбить весь город. И это означает, что прямо сейчас мы все в одной лодке. С точки зрения всего остального мира, мы все инфицированы.
– БРОСЬТЕ ОРУЖИЕ И ЛОЖИТЕСЬ НА ЗЕМЛЮ, – заорал большой черный парень, сложенный как полузащитник. – ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, ВТОРОГО НЕ БУДЕТ.
И тогда я заметил, что у каждого из них на ушах затычки. Я глубоко вздохнул и заорал:
– ЧЕРЕЗ ЧАС ОНИ РАЗБОМБЯТ ВЕСЬ ГОРОД.
Я попытался изобразить пантомимой, как самолет сбрасывает огромную бомбу, но, кажется, предупредил лишь о том, что ему на голову может нагадить птица.
Никакого ответа.
– Мне кажется, надо вернуться назад, – прошептал я Джону и Эми.
Джон начал считать, очень тихо:
– Один, два, три…
И мы рванули обратно в большую деревянную дверь…

* * *

…и я ударился животом о ржавый «форд-седан». Эми влетела мне в спину. Я оглянулся и сообразил, что мы не в главном вестибюле лечебницы. Вокруг нас, на поле, заросшем желтым бурьяном, стояли ряды сломанных машин.
– ХА! – радостно заорал Джон. – Сработало! Трахнули этих парней!
– Это не водонапорная башня, – заметила Эми.
На самом деле это была автосвалка к югу от города.
Джон и я одновременно посмотрели назад и увидели синий «Порта-Потти», стоявший в бурьяне за нами.
– Черт побери! – сказал Джон. – Они передвинули сортир. Что это, автосвалка? Мы по другую сторону этого гребаного города.
На нас упали первые капли дождя. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и сказал:
– Все хорошо. Сосредоточься, мы вернемся в «Порта-Потти», и ты пошлешь нас к водонапорной башне. Должна быть дверь, из которой мы выйдем прямо к ней. И ты пошлешь нас в эту дверь. В любую дверь поблизости от башни. Ведь ты не пошлешь нас обратно в лечебницу, верно?
Свет поменялся, словно над нами пролетала какая-то тень. Я посмотрел вверх и во второй раз за этот день увидел машину, летевшую ко мне по воздуху.
Мы с криком бросились в трех направлениях, а ржавый седан со скрежетом раздираемого металла расплющил «Порта-Потти». Я запнулся и упал лицом в сухой бурьян. Вскочив на ноги, позвал Эми и увидел, что она скрючилась за хэтчбэком.
– Там! Там! – заорал Джон, мы повернулись и увидели сморщенного высохшего старика, выглядевшего лет на девяносто. Он стоял ярдах в двадцати пяти от нас возле выцветшей двадцатифутовой статуи из фибергласа – улыбающийся человек держал кусок пиццы. Старик выглядел бы совершенно обыкновенным, если бы не чудовищная третья рука, росшая прямо из паха, и массивные кожистые крылья.
Он нагнулся и своей рукой-членом вырвал из земли старый двигатель. Закричал и бросил его в нас низом, как в софтболе. Кусок металла весом не меньше четырехсот футов взвился в воздух, тонкие струйки дождевой воды текли из его цилиндров. Мы опять пригнулись, и в следующее мгновение двигатель приземлился на крышу хэтчбэка, в воздух взлетел фонтан стеклянных осколков.
Рядом со мной прогрохотал дробовик Джона. На старика выстрел не произвел никакого эффекта – даже не знаю, то ли Джон промазал, то ли старик был неуязвим для пуль. Джон открыл дробовик и нащупал пальцами три новых патрона. Два из них упали в бурьян.
– ЭМИ! ЗАСТРЕЛИ ЕГО!
Эми повернулась к старику, подняла шерстобой, закрыла глаза и выстрелила.
Инопланетное ружье издало низкий сморкающийся звук, как туманный горн. Воздух зарябил. Старик попятился назад, его руки взлетели к лицу. Когда он опять опустил их, я заметил, что у него появилась длинная белая борода, как у волшебника.
– ЧЕРТ ПОБЕРИ, ЭМИ! – провизжал Джон. – ТЫ ПОДУМАЛА О ТОМ, ЧТОБЫ ПРИСТАВИТЬ ЕМУ БОРОДУ!
Человек шагнул вперед. Эми опять выстрелила. Борода стала вдвое длиннее.
– ЭМИ! – проорал я. – ПОДУМАЙ О ЧЕМНИБУДЬ СМЕРТЕЛЬНОМ!
– Я ПЫТАЮСЬ!
Старик уже бежал ужасающе быстро, работая локтями. Прямо на нас. Мы побежали от него. На бегу Эми повернулась и выстрелила из шерстобоя. Выстрел ушел в молоко, и внезапно у фибергласового человека с пиццей выросла огромная борода.
– ДАЙ ЕГО МНЕ! – заорал я.
Эми швырнула мне шерстобой. Не успев повернуться к старику, я получил удар в спину, выбивший воздух из моих легких, и полетел на землю. Задыхаясь, врезался в бурьян, перевернулся на спину и увидел, что старик во второй раз собирается бросить в меня бампер автомобиля. Я наставил на старого хрыча шерстобой и нажал на спусковой крючок.
Оружие издало грохот, который сотряс землю. Последовал удар, от которого у меня свело живот, и мужик превратился в замечательный красный туман. Там, где он стоял, выгорела трава и обуглилась земля.
Джон подошел и сказал:
– Бог ты мой, Дэйв. Почему бы тебе, э, не отдать его Эми.
– Туалет! – крикнула Эми. – Машина сплющила туалет!
– Он нам не нужен. – Я посмотрел на Джона. – Джону нужно только сосредоточиться.
– Эй, это сработало в последний раз, но Они просто передвинули…
– Да знаю, знаю. Ты все сделал великолепно. Давай найдем что-то, через что можно пройти. Двери действуют не случайно, во всяком случае, не для тебя. Ты можешь управлять ими.
Джон побежал вдоль ряда машин, дождь стучал по ржавым крышкам багажников. Наконец он остановился перед микроавтобусом без окон, сосредоточился и рывком открыл дверь.
– Мне кажется, я вижу, – сказал он. – Я на самом деле вижу, куда она ведет…
– Отлично. И куда?
– Не могу сказать. Но там припаркован военный грузовик.
– Великолепно. Идем.
Мы забрались внутрь…

* * *

…и вывалились из задней двери другого микроавтобуса, припаркованного около какого-то ресторанчика или чего-то в этом роде. И это безусловно не была водонапорная башня.

40 минут до бомбардировки Неназываемого 

Я замахал кулаками и заорал:
– ЧЕРТ ПОБЕРИ, ПОЧЕМУ МЫ ТАКИЕ ПРИДУРКИ?
На самом деле рядом были припаркованы два военных грузовика, так что Джон все сделал верно. И ни одного человека в пределах досягаемости.
– Может быть, обратно… – предложила Эми.
– Нет, нам надо найти другую дверь, – сказал Джон. – Эта перенесет нас обратно на автосвалку.
Джон подбежал к ресторану и вошел через открытую дверь «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Мы последовали за ним и оказались в пустой кухне – кастрюли из нержавейки и запятнанные маслом стены. Пахло стиральным порошком и прогорклым животным жиром. Мы прошли в главный зал, полный маленьких круглых столов. Здание молчало, ресторан был закрыт – вероятно с начала эпидемии. Дождь мягко барабанил по крыше. У стены стоял бар с бутылками и два телевизора с большими экранами, которые должны были показывать какие-нибудь спортивные соревнования, если бы тем ранним утром в понедельник не произошел апокалипсис. Роспись на противоположной стене изображала улыбающегося мультяшного бизона, который ел гамбургер.
– О. «Бургер-Бизон», – сказал Джон, без всякой необходимости. Мы все много раз ели здесь (и, да, гамбургеры делали из мяса бизона), и, скорее всего, здесь нас и сожгут.
– Джон, ищи дверь. Мы…
Зазвенело разбитое стекло. Мы все пригнулись; на тротуаре перед входом в ресторан стоял круглолицый лысый мужик лет пятидесяти, с затычками в ушах. Он только что разнес стеклянную входную дверь прикладом дробовика.
– Твою мать!
Мужик шагнул сквозь разбитое стекло и вставил в дробовик патрон.
– ЭЙ! МЫ БЕЗОРУЖНЫ! МЫ НЕ ЗАРАЖЕНЫ!
Мужик приставил дробовик к плечу. Он в точности знал, кто мы такие.
Мы нырнули за стойку бара. Выстрел из дробовика разнес три бутылки, на пол полился дождь из ликера и стекла. Эми слепо выставила шерстобой над стойкой и нажала на спусковой крючок. Маленький круг сыра мягко ударился о стойку и шлепнулся на пол.
– ЧЕРТ ПОБЕРИ, ЭМИ! СМЕРТЕЛЬНОЕ!
Следующий выстрел из дробовика ударил в стойку, между нами залетали деревянные обломки. Эми подняла шерстобой, закрыла глаза, сконцентрировалась и выстрелила.
Оружие сморкнулось.
Воздух зарябил.
Огромное черное смазанное пятно размером с микроавтобус пролетело над нами – покрытая шерстью фигура, издававшая рев, очень похожий на ворчливое «му». В ту долю секунды, пока она летела по воздуху, я сообразил, что это такое: бизон. Я имею в виду, настоящий бизон, огромный, шерстистый и вонявший псиной.
Бизон бросился на мужика, его болтающиеся ноги молотили по воздуху так, словно он летел. Врезавшись в лысого, бизон отшвырнул его в сторону и вылетел наружу, сорвав дверь с петель.
– ДА! – с триумфом заорал Джон. – Так тебе и надо! ТАК ТЕБЕ И НАДО!
Бизон повернулся к нам. Он фыркнул, рыгнул, пернул, чихнул и бросился обратно в ресторан, стуча копытами-кувалдами по плиткам пола. Каждый громовой удар отзывался в моем животе. Эми завизжала. Зверь проложил просеку через обеденный зал, отшвыривая в сторону столы и стулья, словно они были игрушечными. Мы попытались сбежать. Я выскочил из-за стойки, споткнулся о стул и упал, потянув за собой Эми. Она перекатилась на спину, направила на зверя шерстобой и выстрелила.
Бизон остановился на бегу и отпрянул. Внезапно у него появилась густая борода с проседью, такая же большая, как человеческий торс.
– БЕЖИМ!
Не помню, кто это сказал, но никому из нас не надо повторять. Мы уклонялись и лавировали между столами, перепрыгнули через потерявшего сознание лысого мужика, обогнули озадаченного бизона и побежали к двери. Зверь попытался повернуться и в процессе сбил шесть столов.
Пролетев через разбитую дверь, мы вылетели на тротуар. Дождь молотил по улице, одежда в момент промокла. Спустя две секунды за нами вылетел бизон, вырвав еще по футу дверного проема с каждой стороны.
Мы пересекли четырехполосную улицу, ища убежище или, еще лучше, дверь. Я повернулся к Эми и крикнул:
– СЮДА! ДАЙ ЕГО МНЕ!
Схватив шерстобой, я нажал на спусковой крючок и в течении секунды ничего не происходило. Зверь несся к нам, его копыта барабанили по мостовой. А потом, из ниоткуда, появился грузовик и ударил зверя. Он с такой силой врезался в верещавшего бизона, что его кишки разлетелись футов на тридцать во всех направлениях. В конце концов он, скользя, остановился, протащив по мостовой полтонны бизоньего мяса и внутренностей, которые оставили кровавый след на полтора квартала.
Какое-то время мы все стояли и с отвращением глядели на это.
– Какая гадость, – сказала Эми.
– Сюда! – крикнул Джон.
Он вбежал в переулок и помчался по направлению к контейнеру для мусора. Он встал на ящик, собрал всю свою энергию и рывком открыл крышку.
– БАХ! Есть. Я вижу водонапорную башню, суки!
Джон прыгнул внутрь. Я помог Эми войти следующей.
Я встал на ящик, посмотрел вниз и тоже увидел. То есть вместо мусора я увидел открытый ландшафт. Участки мокрой зеленой травы и грязные лужи. Головокружительное чувство – глядеть вниз и видеть горизонт у своих ног. Дождь мочил шею и падал перпендикулярно внутрь вселенной мусорного бака.
Я перебросил ноги через стенку бака, шагнул внутрь и почувствовал, как гравитация изменилась, в животе завибрировали русские горки и…

* * *

Я споткнулся и плюхнулся на землю, отбив ладони. Внезапно оказалось, что я стою на четвереньках в грязи, и холодный дождь колотит меня по спине. Мокрый с головы до пяток, я встал на ноги, грязь облепила колени и кроссовки. Я прищурился и посмотрел через проливной дождь. Над головой прогрохотал гром.
Водонапорная башня стояла прямо передо мной. Я посмотрел вокруг в поисках грузовика, о котором говорил Джон, и нашел его. Большой и черный, с тракторным прицепом. Рядом стоял другой черный военный грузовик, для перевозки солдат. Рядом с ним черный «хаммер». Рядом с этим еще один. И еще три дюжины.
– Оооох, твою мать, – сказал Джон.
Строительная площадка у водонапорной башни сейчас была временным штабом БИЭПИ. Черные военные автомобили, переносные дома и палатки протянулись вдаль настолько, насколько мы могли видеть. Вокруг стояли десятки парней в черных скафандрах с автоматами. И все они кричали, чтобы мы бросили оружие и легли на землю.
К нам подошел человек в белом скафандре, несший шлем под мышкой. Седые волосы, идеальная прическа, несмотря на бомбардировку дождя.
Доктор Теннет посмотрел на часы и сказал:
– Я уже начал думать, что вы не появитесь.

37 минут до бомбардировки Неназываемого 

Нас привели под открытый навес, примерно такой, какой можно увидеть на сельской ярмарке. Там находились два длинных складных стола и у самого конца навеса, почти под дождем, несколько тележек с канистрами из нержавеющей стали.
Прямо за нами стояли два космонавта, державшие какое-то оружие, которое я не узнавал. Массивный ствол заканчивался непонятной штукой со скошенными линзами. Даже захотелось, чтобы в меня из него выстрелили – посмотреть, что оно делает. Футах в пятидесяти от навеса располагался с десяток стрелков с обычными армейскими автоматами. Я был на сто процентов уверен, что они получили приказ: если мы обезоружим двух охранников рядом с нами, они будут должны перестрелять всех – включая охранников, – как в финале «Бонни и Клайда».
Из-за наших спин вышел Теннет и вручил Эми полотенце. Не знаю почему, но мы с Джоном его не получили.
– У меня есть хорошая новость и плохая, – сказал Теннет. – Хорошая новость состоит в том, что мы, естественно, вне радиуса поражения – хотя и достаточно близко, так что здесь будет очень-очень громко, если кто-то в Боевом авиационном командовании не допустил серьезной ошибки в вычислениях. Двадцать пять тысяч бомб будут сброшены с борта С-130 «Геркулес», начиная от центра города, по серии концентрических окружностей. Взрывная волна от каждой разрушит десять городских кварталов, расплавив любой живой организм, находящийся в тысяче футов в любом направлении. Как только все здания города окажутся в огне, вторая эскадрилья из Б-52 сбросит серию тысячефунтовых CBU-97, зажигательных кассетных бомб, которые распылят воспламеняющийся аэрозоль; когда тот загорится, температура в центре города станет больше, чем на поверхности Солнца. Получившийся пожар поглотит столько кислорода, что мы почувствуем себя как во время муссона – ветер достигнет пятидесяти миль в час. Мне сказали, что шум, с которым воздух устремится в массивную топку на открытом воздухе, будет такой, словно сам мир завопит от страдания. Это действительно будет нечто.
– И разреши мне догадаться: ты собираешься дрочить, пока будешь это смотреть, – сказал Джон. – И еще ты собираешься заставить нас на это смотреть.
Эми уже вовсю сушила полотенцем мокрые волосы, а мне хотелось, чтобы она оставила их мокрыми, из солидарности.
– Это была хорошая новость, – сказал Теннет, не обращая внимания на Джона. – Но есть и плохая. На этом заседании вам всем будут предъявлены обвинения.
Он вернулся к ряду стальных канистр и проверил их.
– Я шучу, конечно.
– А как ты влез в это суперзлодейское дело? – спросил я. – Это произошло постепенно или ты в один прекрасный день проснулся и решил им заняться?
– Я собираюсь открыть вам маленький секрет и заранее извиняюсь, что это положит конец вашему затянувшемуся детству, – сказал Теннет. – Никто из вовлеченных в конфликт не считает себя злодеем. Я лично на пороге спасения пары миллиардов жизней, а потому считаю, что заслужил статус героя. Даже если вы все слишком близоруки, чтобы это понять.
– Угу, – сказал я. – И кто тогда плохой парень, а?
– Каждый, смотря в какой день. В данном случае я не знаю, кто виноват в появлении паразита. То есть я не знаю их имен. Вот это и есть то, что вы не можете – или не хотите – понять. Допустим, вы нашли таракана в гамбургере, и хотите ответ из двух слов на вопрос: кто его туда поместил? Ну, а это не так-то просто. Быть может, подросток, работавший на гриле и не проверивший мясо? Или владелец предприятия, купивший мясо у подозрительного поставщика? Или скотобойня, допустившая превышение норм заражения? Или правительство, недостаточно финансировавшее контролеров Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов? Или пользователи, ведь вы требуете низкие налоги, в результате чего режут фонды, но одновременно участвуете в культуре потребления, поощряющей обход законов? В этом сценарии считайте меня измученным помощником управляющего, который извиняется пред неудачливым покупателем и пытается спасти ресторан от закрытия. Только здесь «ресторан» – вся цивилизация.
– Хорошо, – начал было я, но неожиданно спросил: – Погоди, а что здесь символизирует гамбургер?
– Я хочу сказать, что у меня есть работа, как и у вас. Я получаю чеки, я получаю письма. Как и у вас, у меня есть начальники, а у тех есть свои начальники, с которыми мне не разрешено говорить. Приказы спускаются сверху и приходят на мой уровень, полностью очищенные от всего контекста, обоснований или оправданий. Приказы не приходят с пояснениями, каким образом они служат целям организации. Как и в любой другой работе. Высвободили паразита намеренно? И, если так, с какой целью? Не знаю, и это не мое дело. Но я знаю, что, он, вырвавшись наружу, почти наверняка дестабилизирует ту цивилизацию, которую мы знаем. И с самого начала эпидемии я работал по двадцать четыре часа в сутки, чтобы дать этому миру двигаться дальше. И сейчас могу с гордостью сказать: я на пороге успеха.
– Убить всех, – сказала Эми.
– Нет, не всех. Только один город средних размеров. Посмотрите на это с другой точки зрения. Сто пятьдесят тысяч человек умирают каждый день. От естественных причин, несчастных случаев или войн. Тогда население этого города будет не больше всплеска на общемировой карте смертей за каждый средний месяц. Так что пока вы считаете себя героями, спасая его, все наоборот – как раз сейчас, в этой ситуации, вы злодеи. Я знаю, вы так не думаете. Но это правда.
– Тогда для чего ты произнес этот суперзлодейский монолог? – спросил я.
Он отошел обратно, к серебряным канистрам, повернулся к нам спиной и стал возиться с каким-то механизмом, походившим на творение сумасшедшего ученого. Я услышал, как льется жидкость. Мы не были привязаны к стульям, но на нас смотрело так много винтовок, что, если бы я почесал нос, результат последовавшей стрельбы выглядел бы так, словно кто-то размазал по земле гигантскую лазанью. Я посмотрел на невозмутимую Эми и на Джона, выглядевшего так, словно он мысленно перебирал способы побега. Как и я. Шерстобой все еще лежал в траве, в которую мы приземлились. Они, вероятно, подумали, что это расческа. Я представил, как Джон пытается вырвать одну из этих футуристических винтовок с линзами, которыми были вооружены два охранника. Потом представил, как он нажимает на спусковой крючок и из дула винтовки вылетает мультяшная боксерская перчатка.
Я смотрел, как Теннет что-то делает с жидкостью, текущей из стальных канистр, и спросил себя, что лучше: быстро умереть под градом пуль или принять участь куда ужаснее, вызванную тем, что он сейчас готовит. Теннет опять повернулся к нам лицом, спокойно подошел и поставил перед нами три маленьких пластиковых чашечки:
– У нас есть сахар, но, боюсь, нет сливок.
Кофе. Я поставил чашку перед собой. Эми, не задавая вопросов, взяла чашку с горячей водой и пакетик чая. Опустив его в воду, она спросила Теннета, нет ли у него меда.
Она ужасная зануда.
Теннет вернулся к тележкам с кофе и принес маленький контейнер с медом в форме медведя.
– Подумайте, – сказал он. – Кто дал возможность эпидемии начаться? Кто не сообщил властям о появлении паразита? Кто помешал изолировать дом Дэвида? Кто проделал брешь в командном центре БИЭПИ? Кто проделал брешь в изгороди карантина? Кто своими руками распространил эту инфекцию?
– Ничего из этого мы не сделали намеренно, – сказал Джон. – Просто… мы не очень хороши в такого рода делах.
– Или, может быть, просто возможно, кто-то действует, думая, что работает на собственную организацию, тогда как на самом деле его действия служат целям совсем другой.
Он поднял медового медведя.
– Как вы думаете, откуда берется мед, а? Неужели пчелы трудятся день и ночь и делают мед потому, что знают – мы заберем его у них и опустим в чай? Конечно, нет. Потому что мы – более высокая форма жизни, чем они, и можем заставить их служить нашим целям, одновременно разрешив думать, что они работают на себя. И вас используют как пчел. – Он посмотрел на меня. – Нужно было объяснить тебе все это раньше.
Из дождя вышел еще один скафандр и налил себе чашечку кофе из кофейной тележки. Мне стало ужасно интересно, как он собирается ее пить.
– Не поймите меня неправильно, – продолжил Теннет. – Я знаю, почему вы думаете то, что думаете. У меня есть сыновья, которым по двадцать. Мне самому было когда-то двадцать, верите вы или нет. У вас нет никакой ответственности, вы просто сидите в колледже или на маловажной работе, и судите взрослых за невозможные решения, которые мы должны принять. Конечно, если бы вы были на нашем месте, вы бы никогда не начали войну, не закрыли бы фабрику, полную рабочих, и не привлекли на помощь кровавого диктатора, чтобы остановить другого, еще худшего. Очень легко сделать любой моральный выбор, если ты на самом деле не должен его делать.
Эми медленно покачала головой и сказала:
– Вы не можете назвать ваши действия в нашем мире ничем, кроме массового убийства. И люди узнают.
– Что именно они узнают? – иронически спросил Теннет.
– Что люди в городе – самые обыкновенные люди. Что все не так однозначно. Люди узнают.
– Даже если кто-нибудь решит, что уровень заболеваемости ниже чем сто процентов, и этот кто-то заберется на верхушку горы и закричит об этом на весь мир, это не будет иметь значения. Потому что народ хочет бомбардировки. Они хотят, чтобы их соседи оказались монстрами. Вот почему мы так любим истории в новостях о матерях, убивающих своих детей, и гоняемся за теориями заговора, считая правительство сборищем жадных социопатов. И если монстры не появляются, мы их вызываем в нашу реальность.
Джон кивнул и сказал:
– Что касается таракана, можно просто подать в суд на местечко с бургерами.
– Ты… на несколько шагов отстаешь от реальности, – сказал я.
Эми отхлебнула чай и сказала:
– Люди снаружи не поверили бы вам, если бы имели выбор. Если бы они увидели город своими глазами.
– Я знаю, зачем вы пришли сюда, – спокойно сказал Теннет. – Вы хотели попытаться отключить глушитель. Как и все злодеи в этой истории, я ожидал, что вы сделаете именно это. Вот почему мы используем целую армию, чтобы защитить его.
– Кстати говоря, – сказала Эми, – парни, стоящие позади нас с этими странными винтовками, они знают, что вы собираетесь их убить? Вы не можете разрешить всем этим людям в скафандрах находиться здесь и вернуться завтра домой, зная, что вы сделали. Кто-нибудь проговорится, верно? Жене или детям. Или, возможно, они напишут об этом в своем блоге. Или заключат контракт на книгу, чтобы заработать. Знают ли они, что вы собираетесь организовать для них то же самое, что и для города?
– Мне вы нравитесь, – сказал Теннет. – На самом деле. Но подумайте обо всех предположениях, которые вы только что сделали. Во-первых, вы предположили, что люди за вами могут вас услышать. Во-вторых, вы предположили, что у людей сзади вообще есть уши. В-третьих, вы предположили, что люди за вашей спиной являются людьми. Хотите знать, что скрывается под шлемами этих защитных костюмов?
Скафандр, стоявший у кофейных тележек, повернулся к нам. Он поставил свой кофе на тележку и подошел к нашему столу. Теннет даже не повернулся, чтобы посмотреть на него. Тот, кто находился внутри скафандра, протянул руки и стал расстегивать застежки на шее своей красной маски.
Потом открыл молнию.
Руки в перчатках потянулись к сторонам шлема и подняли его.

30 минут до бомбардировки Неназываемого 

Едва мы успели узнать лицо, которое уже видели раньше, как космонавт вытащил огромный серебряный револьвер и направил его в голову Теннета.
– Застынь, засранец, – сказал детектив Лэнс Фальконер.
Теннет вздохнул и сказал:
– А это еще кто?
– Заткнись. Отзови самолеты.
– Было бы невероятно эгоистическим ходом с моей стороны, но следствием вашего выстрела будет инфицирование всего мира.
– Забудь, – сказала Эми Фальконеру. – Он нам не нужен.
– Она права, – сказал Джон. – Нам надо только выключить глушитель мобильников. Тогда у него не будет выбора. Это сорвет занавес со всего форса.
– ХВАТИТ УЖЕ ТАК ГОВОРИТЬ.
Теннет посмотрел прямо на меня и сказал:
– А ты, Дэвид, хочешь что-то сказать? Прежде чем этот человек расплескает мои мозги? Я вижу по твоему лицу.
Я посмотрел в глаза Фальконеру, потом Эми.
– Я, хм, не уверен, что он не прав.
– Но, Дэвид… – сказала Эми.
Я покачал головой:
– Мне это не нравится. Совсем. Эми, ты знаешь, что мне это не нравится. Но… Маркони… он прав. Фитиль уже горит, и у нас есть возможность его задуть. Должно произойти жертвоприношение. Так он сказал. – Я посмотрел на Джона. – Джон, я говорю тебе, он понимал, что все так и произойдет. Маркони в курсе всего. И, может, если бы мы были поумнее, если бы действовали получше, то смогли бы остановить это все до того, пока кого-нибудь, ну, ты знаешь, не сожгли. Но мы продолжали все портить… и в какой-то момент этому надо положить конец. И, предпочтительно, перед событием, которое можно назвать «апокалипсисом». – Я пальцами нарисовал в воздухе кавычки. – Ребята… мы уже выросли и можем смотреть вперед. Это наш шанс спасти мир. От нас самих.
Джон безропотно посмотрел на землю, и я понял, что он согласен.
– Чушь, – сказал Фальконер. – Они не уйдут от ответственности.
Джон покачал головой и сказал:
– Уйдут, детектив. Еще как уйдут. Попробуй вызвать этого парня в суд. И увидишь. Твои свидетели исчезнут. Или исчезнешь ты. Черт побери, твой подозреваемый исчезнет. Он просто пешка, как и мы все. Верно?
Теннет не ответил, но он и не должен был.
Эми нас не слушала. Она повернулась и посмотрела на город, словно видела его в последний раз. Гром сотрясал землю. По тенту барабанил дождь.
Эми вышла наружу и, прикрыв глаза ладонью от дождя, пристальновзглянула в небо. Дюжина стволов винтовок следовала за ней.
– Эми… – сказал я, – ты понимаешь, почему мы это делаем, верно?
Она повернулась ко мне и сказала:
– Ты не против, если мы продолжим нашу дискуссию под столом?
– Что?
Космонавты за пологом внезапно встревожились. Один из них глядел на небо и пытался привлечь внимание остальных. В их руках появились рации. Черные фигуры побежали в разных направлениях. Я прищурился и посмотрел вверх. Там, наверху, было серое пятно, которое я во второй раз за два дня ошибочно принял за птицу. Оно стало расти, принимая форму крошечного и тонкого беспилотника.
Эми уже бросилась на четвереньки и заползла под стол. Не до всех из нас дошло, что сейчас должно произойти.
– Дэвид, вниз! – крикнула она.
Из-под дрона вылетела пара белых полосок, промчалась через небо и умчалась направо от нас. Я повернул голову как раз в то мгновение, когда черный грузовик исчез в облаке дыма. Ударная волна сшибла нас на траву; меня занесло под стол и бросило на Эми. Огромный обломок – шина грузовика, как мне показалось, – с визгом промчался мимо навеса, выбрасывая из себя черный дым, как инверсионный след от самолета.
Я уже лежал на траве, в ушах звенело, локоть Эми упирался мне в лицо. Ее чай пролился на мою футболку.
Эми вскочила на ноги, взмахнула руками и заорала в небо:
– УРА! ТЫ РУЛИШЬ, ШЕЙН! ВАУ!

27 минут до бомбардировки Неназываемого 

Фальконер вздернул Теннета на ноги и опять приставил пистолет к его виску.
– Ну, решено, черт побери, – сказал он.
Эми посмотрела вниз, на меня:
– Ты знаешь, что это правильно. Даже если ты не знаешь, что знаешь.
– Да, черт побери! – рявкнул Джон. – Я в команде Эми!
– Кто такой этот гребаный Шейн? – спросил я.
– Ничего не решено, – сказал Теннет. – Пилот будет осужден за предательство. Но даже до того, как он будет привлечен к ответственности, Они достанут его. И с этим я ничего не могу поделать. Вы хоть понимаете, что Они могут сделать? Они могут, например, впрыснуть ему Соединение 66. Это сыворотка, превращающая человека в каннибала. И Они дадут ему съесть собственных детей, прежде чем арестуют его.
На сцене появилось два десятка космонавтов с поднятыми автоматами; они медленно продвигались вперед. Фальконер схватил Теннета за шею и закрылся им, как человеческим щитом.
– Позвони и отзови самолеты, – сказал Фальконер. – Все кончено.
Слово «позвони» включило что-то в мозгу Эми, она порылась в кармане и вытащила мобильник.
– Эй! У меня есть палки!
– У вас нет никаких козырей, детектив, – сказал Теннет. – Если вы застрелите меня, мои люди разорвут вас на куски. Бомбы упадут, и ничто этого не изменит. Мне жаль, что ваша суперполицейская фантазия не сыграет так, как вы хотели. Но у вас не осталось карт, которыми вы могли бы сыграть.
Фальконер повторил требование, но Теннет молчал. Тогда Фальконер пригрозил, что оторвет ему палец, но Теннет никак не отреагировал. Минуты шли, и я почувствовал, что время до обратного отсчета бомбометания стремительно уменьшается. Я нервно посмотрел на небо, потом опять на город.
И тут вдали послышался треск выстрелов.

19 минут до бомбардировки Неназываемого 

Мы все выскочили наружу и посмотрели в сторону стрельбы. У подножия холма, по направлению к хайвею, стояли баррикады БИЭПИ, установленные еще утром того дня, когда началась эпидемия. Какой-то пикап прорвался через все барьеры и лежал на боку. Космонавты БИЭПИ уже превратили его в решето.
Потом упал один космонавт. И еще один. На той стороне баррикад стояла злая толпа из Неназываемого. И все они были вооружены.
– Мне кажется, – сказала Эми, – кто-то им сказал, что их собираются бомбить и помянуть как зомби в некрологах.
– Вот! – сказал Джон. – Видишь? Все кончено. Слово улетело наружу. Тебе этого не скрыть, доктор. Отзывай самолеты.
– Ты удивишься, – сказал Теннет, – что Они могут скрыть.
– Отзывай самолеты, – сказал я, – и он тебя отпустит. Никаких обвинений. Ты уезжаешь из страны, меняешь свое имя и бежишь в Аргентину, как Гитлер. – Я посмотрел на Фальконера и сказал: – Правильно?
– Ага, абсолютно, – ответил Фальконер. В его голосе, однако, не было и грамма искренности.
Теннет посмотрел на космонавтов за собой и сказал:
– Если он не освободит меня на счет три, начинай стрелять. Было бы здорово, если бы ты попал в него над моим плечом. Но если тебе придется застрелить меня, так тому и быть. Дело превыше всего.
Фальконер освободил шею Теннета, вынул из кармана что-то маленькое и черное и поднес к лицу Теннета.
– Ты знаешь, что это такое, засранец?
Я не знал, но Теннет кивнул.
– И ты знаешь, что произойдет, если я нажму на эту кнопку?
Теннет не ответил. Но он знал, и ему перспектива не понравилась.
– Да, я знаю больше, чем ты, сука, думаешь.
Обращаясь ко мне, Фальконер сказал:
– Посмотри справа от себя. Видишь вон тот большезадый грузовик-монстр с чудовищными колесами? Мы все поедем на нем.
Фальконер опять схватил Теннета за шею и поволок к автомобилю, который действительно выглядел как бронированный грузовик-монстр. Эми и я последовали за ними. Джон бросился в другом направлении, потом вернулся с шерстобоем. И все это время космонавты держали нас на прицеле и ждали приказа, который так и не последовал.
– Ты можешь вести эту штуку? – спросил Фальконер у Джона, и, раньше чем он успел договорить слово «штука», Джон очутился за рулем. Фальконер толкнул Теннета стволом на пассажирское кресло, а сам сел сзади и прижал револьвер к голове доктора. Я обошел грузовик и скользнул на соседнее с Фальконером место. Эми запрыгнула за мной и захлопнула дверь. Джон завел мотор чудовища, и в сотне миль от нас сейсмолог увидел, как затрепыхалась стрелка на приборе.
– Не могу себе представить пенис того парня, который спроектировал эту штуку, – пробормотала Эми.
– Куда? – спросил Джон.
– Вниз, мимо баррикад, – ответил Фальконер. – Внутрь зоны взрыва. Посмотрим, заставит ли это засранца взять в руку передатчик и отозвать самолеты.
Джон без колебаний направил грузовик вниз, в район, который бомбардировка должна будет превратить в обожженные развалины. Где-то призрак Чарльза Дарвина улыбнулся и зажег сигару.

16 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон не поехал по дороге. Вместо этого он наискось рванул через поле, наматывая на колеса кукурузные стебли и направляясь к массе злых людей, собравшихся вокруг баррикады на 131 хайвее.
Космонавты побеждали. Их было много, они укрылись за своими машинами и стреляли по толпе. Мы остановились, немного не доехав до этого дурдома. Я услышал, как шальная пуля ударилась в радиатор грузовика.
– Присматривай за ним, – сказал мне Фальконер и обратился к Джону: – Видишь кнопку, на которой написано «громкоговоритель»? Нажми на нее. Теперь поверни регулятор громкости направо, до отказа.
Джон так и сделал. Фальконер вытащил из кармана маленький черный ящичек.
– Включи микрофон. Нажми… да. И держи так.
Фальконер протянул руку со своим маленьким устройством к микрофону, смонтированному на консоли, и нажал кнопку на устройстве. Из маленького прибора послышался еле слышный гул. В кабине нашего чудовищного грузовика он чувствовался, как раздражающая вибрация, словно тебе вставили длинную полоску смятой алюминиевой фольги между зубами. Я увидел, как Эми мигнула.
На космонавтов это произвело мгновенный эффект. Они задрожали, опустились на колени или бросили ружья. Некоторые просто упали на землю. Чем дольше звучала мелодия, тем хуже им становилось.
Некоторые из них повернули винтовки в сторону грузовика и открыли огонь; пули звякали по броне и оставляли на пуленепробиваемом ветровом стекле белые оспинки, похожие на птичий помет. Потом космонавты бросились к грузовику. Один из них взобрался на передний бампер, и я сообразил, что он ищет на крыше громкоговоритель. Другие прыгнули к дверям и царапали ручки. Я вздрогнул, услышав удар в окно рядом со мной, и увидел космонавта, который чуть подался назад, чтобы опять ударить в стекло прикладом винтовки. Он ударил, и стекло треснуло. Эми пригнулась.
Тем временем парень на крыше добрался до громкоговорителя и шмякнул его прикладом своей винтовки. Но ни у одного из них не было и десятой части их обычной силы. Фальконер крепко держал палец на смертельном жужжателе, и космонавт свалился с крыши, упав на капот прямо перед ветровым окном; от удара его забрало разлетелось на куски.
Эми ахнула.
На нас глядело два открытых мертвых глаза, один коричневый, другой синий.
Остального лица не было. Его место занимал череп с прикрепленными к нему розовыми сухожилиями и ленточками изношенных гниющих мышц. Через весь череп бежали веревки, сделанные из чего-то, похожего на спагетти; они подергивались на дырах в костях и сухожилиях, и, я уверен, тянулись внутрь разрушенного тело бывшего человека, управляя им как марионеткой.
Космонавт за моей дверью тоже упал – земля вокруг грузовика была усеяна ими. Фальконер выключил жужжатель. На поле боя настала тишина.
Толпа по другую сторону баррикады застыла, пораженная увиденным. Они даже не праздновали. Даже если это и означало победу в битве, люди уже откровенно устали от любой странной хрено-тени.
Эми открыла дверь и закричала им:
– Мы – хорошие ребята. Не стреляйте!
– А это еще что за хрень? – удивился Джон.
Что-то странное происходило с лицом мертвого космонавта на капоте грузовика. Один из глаз задергался и втянулся под череп, извиваясь как змея. Второй сделал то же самое.
– Что? Что это? – спросила Эми.
Из мертвого черепа космонавта выбрались два паука, толстые, как жареные колбаски, и покрытые крошечными ногами; на каждой красовался лишенный века человеческий глаз.
Трава за грузовиком зашуршала. Забрала на мертвых космонавтах треснули и открылись. Из каждого выползла пара пауков с человеческим глазом.
– БЛЯДЬ! – заорал ДЖОН. – ТЕННЕТ, ПРИКАЖИ ИМ НЕМЕДЛЕННО БОМБИТЬ. СЕЙЧАС! ТВОЮ МАТЬ!
Пауки бежали через траву к нам. И Эми глядела прямо на них из открытой двери, но ничего не видела.
Я метнулся мимо нее и стал закрывать дверь именно тогда, когда один из пауков прыгнул, вклинившись в дыру в последнюю секунду. Эми закричала, потому что теперь увидела эту тварь, а та извивалась в дыре почти закрытой двери в футе от ее лица. Чудовище бешено махало ногами, пытаясь освободиться и пробраться внутрь, человеческий глаз глядел в кабину грузовика.
Пауки на капоте ползли по ветровому стеклу. Другие присоединились к ним; мечущиеся паразиты прыгали на грузовик, бегали по капоту и окнам. Вскоре на нас пялилась уже дюжина человеческих глаз без тела, жадно высматривая новые черепа, которые можно занять.
Они метнулись к двери Эми, где первый паук держал своим телом открытой крошечную щель. Собравшись рядом, они начали протискиваться внутрь, масса бестелесных глаз на черных телах паразитов. Я жал изо всех сил, пытаясь раздавить маленького ублюдка. Но на них было слишком много брони, а у меня не хватало силы.
В конце концов одному удалось прыгнуть внутрь, прямо на колени Эми. Она закричала. За ним последовал другой. А потом в кабину полился поток извивающихся тварей.
Один прыгнул на лицо Джону. Тот выругался и поймал его.
Фальконер, который не видел захватчиков, но быстро догадался, что происходит, заорал:
– ВКЛЮЧИ МИКРОФОН! СНОВА ВКЛЮЧИ МИКРОФОН!
Джон, одной рукой сражаясь с паразитом, пытавшимся зарыться в его лицо, нажал второй кнопку громкоговорителя. Фальконер включил свое устройство. Воздух наполнился приглушенным гулом. Пауки завопили.
И стали взрываться один за другим, в воздух взлетели внутренности и брызги желтой жижи.
Наконец крики боли прекратились, остался только мягкий перестук дождя.
Я стер с лица паучьи кишки.
– Нет, серьезно, – сказал Джон. – Прямо сейчас. Все бомбы. На это место. Мы подождем.
– Согласен, – сказал я. Эми была слишком психологически травмирована, чтобы что-то сказать.
– Мы опаздываем, – сказал Фальконер Джону. – Езжай.
Тот так и сделал.

12 минут до бомбардировки Неназываемого 

Джон переехал через тела космонавтов – похоже, специально немного взяв в сторону, чтобы сделать это – обогнул трупы, которые остались после сражения, бушевавшего несколько минут назад. Отшвырнув в сторону машины БИЭПИ, он через разрушенную баррикаду выехал на хай-вей. Толпа перед нами молча расступилась, когда мы медленно поехали в город, в зону поражения бомб, которые как раз сейчас летели к нам в животах самолетов, находившихся за горизонтом.
– Достаточно далеко.
Джон остановился, и Фальконер вытянул Теннета из грузовика. Потом вернулся в кабину, взял рацию с микрофоном, и оттащил так далеко, как позволил тонкий спиральный провод. Опять приставив пистолет к голове психолога, Фальконер сказал:
– Все в порядке, засранец. Это эпицентр. Они сбросят бомбы, и тебя поджарят вместе со всеми нами. Теперь бери передатчик и прикажи им отменить операцию.
Теннет посмотрел на него с неподдельным презрением:
– То, чем ты угрожаешь мне, является самым лучшим сценарием в случае, если я не выполню свою задачу. Неужели ты этого до сих пор не понял?
Огромный синий пикап вынырнул из толпы перед нами. В его кузове стоял измельчитель. Он остановился, и с водительского сиденья спустился мужик в ковбойской шляпе и абсурдно узких джинсах. С пассажирского вылез Оуэн, все еще одетый в красный карантинный комбинезон. Ковбой держал дробовик, Оуэн – пистолет. Они выглядели как звезды шоу восьмидесятых о бесшабашных тайных агентах, О-Фанке и Ковбое. С заднего сиденья шагнул доктор Маркони. Я попытался представить, что эти трое говорили друг другу по дороге, и мой мозг выплюнул сообщение: «ошибка».
– Я сумел объяснить им, – сказал Маркони, обращаясь ко мне, – что несмотря на все различия у них много общего.
Ковбой подбежал к Фальконеру и сказал:
– Охренеть. Так ты сумел взять этого подонка! Я должен тебе ящик пива, детектив.
– Ничего не кончено. Бомбы вот-вот упадут, и этот гребаный засранец не хочет остановить их.
– Почему бы не сунуть ноги этой твари прямо в дробилку, – вмешался Оуэн. – Посмотрим, может, он передумает.
– Хорошо, хорошо, – сказал Теннет. – Дайте мне микрофон.
Фальконер протянул ему микрофон. Теннет дернул, оторвав провод от консоли, и бросил микрофон на землю.
Фальконер зарычал и ударил Теннета рукояткой пистолета по лицу; тот полетел на землю. Детектив бросился на него, уселся на грудь и стал бить его, снова и снова.
– Не должны ли мы, э, остановить его? – спросил я.
– Нет, – сказал Джон.

9 минут до бомбардировки Неназываемого 

Маркони подошел к нам и сказал:
– И почему только у меня возникло чувство, что мне не заплатят за этот проект?
– Господи, сегодня каждый заделался в юмористы, – сказал я.
– Ну, и что нам делать дальше, черт побери? – спросил Джон.
Маркони обратился к Эми:
– У вас один из модных мобильных телефонов, верно? Один из тех, которые могут записывать видео?
– Ага, – сказала Эми и вытащила его.
– И есть связь, правильно? И доступ в Интернет?
– Да, конечно.
– Смотрите! – крикнул кто-то в толпе. – Самолет! На севере! Они летят!
Я повернулся. В небе появилось пятнышко, и хотя до него было еще очень далеко, я точно мог сказать, что это не наш дрон «Хищник», который каким-то образом прилетел спасать нас. Не уверен, кстати, что нас вообще можно спасти. Это был очень большой ублюдок, с пропеллерами на крыльях, один из тех больших грузовых самолетов, которые всегда показывают в новостях: они перевозят войска по всему Ближнему Востоку.
– Ты можешь сделать видеотрансляцию? – спросил Маркони. – То есть записывать видео и тут же загружать его в сеть?
– Ага. И что я должна записывать?
Маркони вздохнул и сказал:
– Нашу смерть.

8 минут до бомбардировки Неназываемого 

– Что? – удивился я. – Это и есть ваш план?
Доктор сунул руки в карманы и бросил на меня сквозь дождь печальный взгляд:
– А что это вокруг шеи вашей дамочки?
Я даже не посмотрел на нее. Это всегда было там. – Что, ее ожерелье? Распятие?
– Подумайте об этом. Помните, что я вам говорил раньше, еще в карантине. Вави…
– Вавилонское бюро. Да. Черт побери, у нас нет времени…
– Жертвоприношение, Дэвид. Только так человечество сможет преодолеть Вавилонский рубеж. Наши маленькие племенные круги, скрепленные социальными договорами и эгоистичной потребностью друг в друге. Каждый работает ради своих жадных эгоистических интересов, и они теснятся внутри своего племени, воюя со всеми другими, которых не считают людьми. Что может вырвать человеческий ум из этой железной клетки? Только жертвоприношение. Мученик, который откажется от всего, забудет о личной выгоде, не пожалеет собственной жизни ради счастья тех, кто находится вне группы. Он станет символом всех, кто сможет сплотиться. Так что вместо того, чтобы пытаться заставить эгоистичного и склонного к насилию примата каким-то образом сопереживать всему миру – что невозможно, – нужно только побудить его помнить и любить мученика. И когда забудут одного, его сможет заменить другой. К сожалению, как я и боялся, сегодня это будем мы.
Самолет на горизонте стал больше. За ним появились еще два, подальше. Я уже мог слышать жужжание их моторов. Весьма соответствующе, они звучали как пчелы. Именно так, как сказал Теннет. Рой пчел, атакующих… гамбургер, я бы сказал.
Эми глядела на меня, широко открыв глаза. Оуэн и Ковбой выглядели озадаченными. Фальконер стоял над потерявшим сознание Теннетом, его кулаки были окровавлены, он дерзко смотрел на приближающиеся самолеты.

7 минут до бомбардировки Неназываемого 

– К черту всю эту хрень, – сказал Джон. – Все в грузовик и сматываемся.
– То есть мы спокойно уедем, – сказал Марко-ни, – а десятки тысяч человек, оставшихся в городе, сгорят в огне? И что потом? Мы проедем через буферную зону за этими баррикадами, и через несколько миль встретим другую баррикаду, побольше, которую охраняет армия США. Ты не выбираешь мученичество. Его тебе навязывают.
– О! – сказала Эми. – Погоди! О боже мой, это так просто. Мы просто… мы все должны просто выйти на открытое место. Между нами и самолетом, чтобы он увидел… кукурузное поле! Все на кукурузное поле! Джон, возьми громкоговоритель из грузовика. И скажи всем идти на кукурузное поле.
Нам не потребовалось говорить никому ничего. Сотни людей проплывали мимо нас через разрушенные баррикады, город тек через хайвей как вода.
Мы забрались в грузовик и сумели развернуться, не задавив дюжину стоящих рядом людей, и загрохотали к кукурузному полю.
По дороге Эми воскликнула:
– Самолет! Бог мой, я не верю, что не подумала об этом. Он летит низко, под облаками. Мы его видем. Значит, и он может нас видеть!
– Я не понимаю, как это…
– Пилот думает, что мы зомби. Мы должны показать ему, что он ошибается.

5 минут до бомбардировки Неназываемого 

Урча мотором, мы остановились в поле; беженцы из Неназываемого текли мимо нас, пешком, в грузовиках или на велосипедах, направляясь ко второму военному кордону, о котором, я был совершенно уверен, большинство из них и не подозревали. Что, как они думали, ждало их там? Оставшиеся за городом близкие с упаковкой пива? Президент с букетом извинений?
Джон взял громкоговоритель и сказал:
– У НАС ОСТАЛОСЬ ОКОЛО ПЯТИ МИНУТ, ЧТОБЫ РАЗГРЕСТИ ЭТУ ХРЕНЬ, ТАК ЧТО СЛУШАЙТЕ. СОБЕРИТЕСЬ ВОКРУГ. МЫ СОБИРАЕМСЯ ИЗОБРАЗИТЬ ПОСЛАНИЕ ПИЛОТУ САМОЛЕТА. ОН НЕ ЗНАЕТ КОГО, ОН СОБИРАЕТСЯ БОМБИТЬ. МЫ ПОКАЖЕМ ЕМУ, ЧТО ОН КРЕТИН.
Мы все выпрыгнули из грузовика. Пикап с Оуэном, Ковбоем и Маркони – подумав, я решил, что такой полицейский сериал я бы посмотрел, – притормозил рядом с нами.
Я нервно посмотрел на самолет и сказал:
– Вот же сука. У нас нет времени, у нас нет времени…
– Это должно быть что-то простое! – крикнул Джон. – Вроде «ПОМОЩЬ» или чего-то в этом роде!
– У НАС НЕТ ВРЕМЕНИ! МЫ НЕ УСПЕЕМ ОБРАЗОВАТЬ ШЕСТЬ ГРЕБАНЫХ БУКВ, ДЖОН!
– Нам не нужны буквы, Дэвид, – сказал Марко-ни. – Нам нужен символ. Такой, который человек наверху сможет узнать. – Он кивнул в сторону Эми.
– Точняк! – сказал Джон. – Он прав. – Джон выбежал, остановил группу женщин и крикнул: – Все становитесь в линию. Здесь! Быстрее! Ты! Вот здесь. Становись! ДАВАЙ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, НАМ НУЖНО ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ СТО ЧЕЛОВЕК! ШЕВЕЛИСЬ!

* СТЕНОГРАММА РАЗГОВОРА МЕЖДУ КАПИТАНОМ ПАБЛО ВАСКЕСОМ (ПОЗЫВНОЙ «ОСТРИЕ»), ПИЛОТОМ МС-130 Н КОГОТЬ II, ВЕДУЩИМ ГРУППЫ В ОПЕРАЦИИ ЛЕППАРД И ВТОРЫМ ПИЛОТОМ КАПИТАНОМ ЛОУРЕНСОМ МАКДОННЕЛОМ («ЖЕРЕБЕЦ»).

15 НОЯБРЯ, 11:55 УТРА
Острие: Техник, мы в шесть-точка-ноль секундах от точки освобождения груза. Приготовиться открыть створки грузового отсека, по моей команде…
Жеребец: Эй, посмотри на область баррикад. Она на дороге, э, на хайвее…
Острие: Вижу.
Жеребец: У нас, э, образовалась толпа. Это БИЭПИ?
Острие: Отрицательно.
Жеребец: Эвакуация союзников должна была закончиться к…
Острие: Отрицательно. Это не БИЭПИ.
Жеребец: Бог мой, неужели мы смотрим на Зулусов?
Острие: Утвердительно, я вижу перевернутые машины и обломки, вроде бы баррикада прорвана.
Техник: Достанет ли их взрыв?
Острие: Утвердительно. Техник, мы в трех-точка-ноль секундах от точки освобождения груза. Открывайте створки грузового отсека.
Жеребец: Смотри. Внизу, э, область на восток от хайвея. В поле.
Острие: Понял тебя, толпа образовала в поле…
Жеребец: Смотри. Смотри, как они стоят.
Острие: Неужели это?..
Жеребец: Посмотри на ряды, это совершенно ровные ряды…
Острие: Они почти образовали…
Жеребец: Не почти. Это совершенный, слишком совершенный нарисованный…
Острие: Хорошо. Это… Э, Командование, говорит Острие, слышите меня? Мы, хм, я не верю своим глазам, но мы видим толпу Зулусов меньше чем в километре от области цели, и они стоят… э… стоят в форме человеческого пениса. Повторяю, Зулусы образовали совершенный человеческий пенис в открытом поле под нами. Мы видим это собственными глазами.
Жеребец: Они не Зулусы.

30 секунд до бомбардировки Неназываемого 

Мы стояли там, в поле, дрожа под дождем, образуя член; так нас выстроил Джон. Доктор Мар-кони стоял рядом со мной, выглядя разочарованным. Эми была в моих объятьях, смотрела вверх, дождинки отскакивали от стекол ее очков. Она молилась.
Грузовой самолет с ревом летел на нас, опускаясь все ниже и ниже, так низко, что я спросил себя, как он собирается уберечься от собственного взрыва.
Эми закрыла глаза, зарылась лицом в мою грудь и сказала:
– Я люблю тебя.
– Я тоже люблю тебя.
– Он поворачивает! Смотри!
Здоровенный самолет накренился, плавно развернулся в воздухе и повернул назад от города. Мы нервно глядели, как он, гудя, сделал широкий круг и лег на курс, которым прилетел.
И вот тут толпа вокруг нас заревела от радости. Всего в эскадрильи было пять самолетов, и мы смотрели, как они, один за другим, делали полубочку и ложились на обратный курс.
К нам подошел Фальконер и сказал:
– Я хочу сказать, что эта самая тупая хрень, в которой я когда-либо участвовал.
– Эй, – сказал Джон. – Тебе не нравятся наши методы, но ты не можешь спорить с результатом. Все стало как надо, верно?

10 секунд до бомбардировки Неназываемого 

– А почему этот самолет не поворачивает? – спросила Эми.
Замыкающий самолет действительно не поменял курс. Он, ревя, летел по воздуху, резко снижаясь прямо над нами. Собравшаяся толпа смотрела, как он направился в ту часть города, которая стала домом карантину.
Самолет снижался все ниже и ниже, словно собирался приземлиться. Только он не замедлялся, а, наоборот, ускорялся. Он выпустил бомбы, и сам полетел за ними, пока и бомбы, и самолет не врезались в землю. В то же мгновение вдали вырос черный столб, гром последовал спустя две секунды. Наверняка грохот взрыва услышали в двух штатах от нас.
В то мгновение мы находились слишком далеко и не поняли, что оба здания старой лечебницы Фирф превратились в кратер, наполненный тысячами тонн разбитых вдребезги бетона и кирпича. Все это сварилось в топке, питаемой авиационным топливом, половицами, старой мебелью и тоннами других горючих обломков, которая дымилась еще дней десять. Где-то, на дне всего этого, помещения, полные деформированных заключенных, испарились в долю секунды. Подвал в старом административном здании по соседству, полный компьютеров и гигабайтов компрометирующих данных на жестких дисках, превратился в бурлящее черное рагу.

Возвращение Соевого соуса 

– Какой убогий пилот был у этого бомбовоза, – сказал Джон.
Дождь стал слабеть. Я глубоко вдохнул утренний воздух и сказал:
– Город все еще здесь, Теннет. Ты сделал свою ставку и проиграл… погодите, а где он?
– О, сукин сын! – выдохнул Фальконер.
Синий пикап, который Теннет украл, пока мы стояли, образуя член и ожидая смерти, мчался на север по хайвею.
– Кого это волнует? – сказал я. – Он натолкнется на армейский кордон. Надеюсь, они арестуют этого тупого ублюдка.
Но Фальконер уже мчался к чудовищному грузовику. Наверно, он сгорит в аду, если после всего пережитого даст кому-то другому арестовать доктора. Я уже собирался пожелать ему хорошей охоты, когда Джон просвистел мимо и прыгнул на пассажирское сиденье. А потом к грузовику рванула Эми, и я сообразил, что никто не будет счастлив, пока не увидит подходящую развязку этой истории. Я тоже побежал и еле успел запрыгнуть на заднее сиденье, аж кроссовки протащило по асфальту, когда грузовик едва не свалил без меня.

* * *

Вид неодолимого армейского кордона навсегда похоронил во мне все уважение к фильмам про зомби. Эти люди дураками не были. Они разбирались в стратегии. Они оценили противника и соответствующим образом приспособились. Если это зомби, так тому и быть.
Ни одного солдата, ни одного обнаженного лица или шеи, которые можно было укусить и зомбифицировать. Вместо них стояли ряды бронированных машин, полных солдат – бронемашины «Брэдли», как я узнал позже, – выстроенные таким образом, что стрелки могли беспрепятственно вести огонь из оружейных портов и башен, стоявших на каждой машине. Все они находились за бетонными баррикадами, которые могли остановить действия любого автомобиля-самоубийцы. По обе стороны барьера была натянута колючая проволока, доходившая до земли. Орда из пяти тысяч зомби – даже быстрых – могла бы броситься на барьер и ее бы разорвало на куски перекрестным огнем из крупнокалиберных пулеметов. Этим людям сказали, что они смотрят в хищную пасть эпидемии зомби, и они приготовились скосить это дерьмо, как мертвую траву.
После пятимильной погони за пикапом Теннета через Мертвую зону мы решили, что он поедет дальше и врежется прямо в зеленую стену смерти; здесь я предположил, что его нашпигуют свинцом, который со скоростью звука обрушится на доктора через лобовое стекло. Самоубийство бронемашиной? Назло Фальконеру? Черт побери, да этот мужик просто мудак.
Вместо этого грузовик Теннета остановился прямо перед колючей проволокой. Мы остановились и решили понаблюдать за ним, не подъезжая ближе. Теннет выпрыгнул наружу и побежал к солдатам, размахивая руками. Было не похоже, что он шел сдаваться. Скорее, требовал, чтобы они убирались, крича, размахивая руками и ведя себя, словно сумасшедший.
И тогда его схватил и разорвал на куски монстр в черном скафандре.
– Ну, – сказал я, – сам нарвался.
Мы все смотрели на заслуженную и фантастически ироничную смерть Теннета, когда услышали, как заработали тяжелые пулеметы из линии перед нами.
Справа от нас, со стройплощадки водонапорной башни, спускалась кошмарная орда шаркающих перекошенных зомби – весь инфицированный персонал БИЭПИ. Они ползли, выли и кричали, размахивая щелкающими придатками. И тогда до меня дошло, что это на самом деле и был предсмертный план Теннета. Он бросил на армейский кордон свою личную орду инфицированных, дав военным долгожданный зомби-апокалипсис, в надежде, что мир спустит ад на город за его спиной, независимо от того, что видел пилот.

* * *

– СВАЛИВАЕМ! – заорал я.
Инфицированные текли справа, устремляясь к нам и линии бронемашин перед нами. Все больше и больше машин открывали огонь по орде, башни и пулеметы выплевывали пули, воздух наполнился свинцом.
Фальконер включил задний ход чудовищного грузовика и выкрутил руль, поставив нас перпендикулярно хайвею, потом выкрутил руль в другую сторону, заставив эту махину направиться в противоположном направлении. Крупнокалиберные пулеметы за нами ревели не переставая, как на финале фейерверка. Я даже своих мыслей не слышал.
Грузовик затрясся. Эми вскрикнула. Что-то в нас ударило.
Фальконер зарычал, сражаясь с рулем. Но мы не двигались. Я почувствовал запах дыма. Еще один снаряд ударил перед грузовиком, капот перекосился.
Перед ветровым стеклом взлетели языки пламени.
– НАРУЖУ! НАРУЖУ И ПАДАЙТЕ НА ЗЕМЛЮ!
Фальконер распахнул дверцу рядом с собой и выпрыгнул наружу. Джон запутался с чем-то, лежавшим у него на коленях. На пол упал шерстобой. Я подобрал его, протиснулся мимо Эми и открыл дверь. Воздух был наполнен криками монстров и огнем пушек. Мои кроссовки ударились об асфальт, и я услышал крик Фальконера:
– КАНАВА, ВСЕ В КАНАВУ!
Я увидел, что он имеет в виду – глубокая дренажная канава вдоль западного края дороги, где-то в десяти футах от нас. Джон выпрыгнул за мной, горящий грузовик послужил прикрытием от шквального огня. Фальконер рванул вперед, как можно ниже пригибаясь к земле, и нырнул в канаву.
– ДЖОН! – закричала Эми.
Джон обернулся и увидел, как огромный инфицированный ублюдок бросился на него сзади, волоча за собой изодранные остатки черного скафандра.
Я нащупал шерстобой, но, прежде чем успел нацелиться, Джон выстрелил в давайте-назовем-его-зомби из всех трех стволов дробовика, и монстр лишился всего, что выше шеи.
– Держись пониже! – крикнул я Эми. – Так низко, как можешь! ВПЕРЕД!
Мы выбежали из-за грузовика и скатились в дренажную канаву. Пули били в землю и асфальт над нашими головами. Грузовик взорвался, горящие обломки закружились в воздухе. Уже во второй раз за последние полчаса меня едва не убило горящими частями грузовика, новый личный рекорд.
– ОНИ УБЬЮТ НАС! – завизжала Эми.
– НИЖЕ! – крикнул я. – ДЕРЖИ ГОЛОВУ НИЖЕ!
Пулеметная очередь пронзила воду за нами, пробив земляную насыпь.
– МЫ ДОЛЖНЫ ОСТАНОВИТЬ ИХ! – прокричала Эми.
Джон лихорадочно пытался что-то достать из кармана – патроны для дробовика, по-моему. Что-то просвистело мимо моего уха. Фальконер, находившийся рядом со мной, упал в канаву. Вода под ним сразу стала алой.
– ФАЛЬКОНЕР!
– ЭМИ! НЕТ!
Я схватил ее за руку. Она вырвалась.
И вылезла на насыпь.
Прямо на линию огня.
Все происходило как в замедленной съемке. Эми встала прямо под градом пуль и начала размахивать руками перед собой, словно пытаясь остановить приближающуюся машину. Она что-то кричала, хотя я ничего не слышал из-за дьявольского урагана, бушевавшего вокруг нее.
Время, казалось, остановилось. Я видел ее застывший моментальный снимок, стоявший на насыпи, силуэт на фоне серо-железного неба, насквозь мокрые и заляпанные грязью джинсы, худые веснушчатые руки, кончики блузки распахнулись, открывая два дюйма бледной беззащитной кожи. В то бесконечное мгновение все эти детали навсегда врезались в мою память.

* * *

И это мгновение действительно было бесконечным, потому что время остановилось.
– Наконец-то, – сказал Джон из-за моей спины. – Бог мой.
Вокруг нас царила мертвая тишина. Вода у моих ног замерзла. Надо мной в воздухе висели брызги жидкой грязи, пуля попала в насыпь миллисекунду назад.
Я повернулся к Джону, который держал в руке бутылочку с Соевым соусом.
– Что за… – сказал я.
– О, Дэйв! Ты остался со мной. Я остановил время. Надеюсь, это никому не повредит.
– Ты… ты можешь такое делать?
– Ага, с того времени, как принял Соевый соус прошлой ночью. Я как Зак Моррис в «Спасенных звонком». Единственный подвох – пока время остановлено, ты не можешь ничего сделать. Сам ты можешь двигаться, но это, э, скорее информативно, я бы сказал.
Я вскарабкался на насыпь. Передо мной простиралось застывшее поле боя, похожее на какую-то чудовищно огромную скульптурную группу в гребаном музее под открытым небом. Я оглянулся на Эми, ставшую статуей с застывшим открытым ртом, открывающим ее изогнутые резцы.
Я пожал плечами:
– Ну, на самом деле это не самая странная вещь, которая случается, если ты принимаешь Соус.
Джон остановился рядом со мной и сказал:
– Я бы даже не поместил ее в первую пятерку. Я знаю, что ты подумал, но нет, мы не можем убрать ее оттуда. Ничего нельзя сдвинуть с места. И я сейчас имею в виду не то, что во времени ничего нельзя менять, типа правило такое. Нет, буквально ничего нельзя сдвинуть с места. Я пытался.
– Я могу двигать шерстобоем, – я все еще держал его в руке.
– Точно, и можешь двигать джинсами, когда идешь. Мне кажется, ты можешь двигать всем, чего касался, когда время остановилось.
– Как долго это продлится?
– Не знаю. Со мной такое было только однажды. Я не могу намеренно заставить время снова пойти, но… У меня есть чувство, что остановка времени длится до тех пор, пока она тебе нужна. И не важно, знаешь ли ты, что тебе надо сделать или нет. Если это имеет смысл.
– И что мы должны сделать?
Я уставился на колонну дыма, застывшую над горящим грузовиком, неподвижные языки пламени выглядели как оранжевые скульптуры из дутого стекла. И тут над неподвижной черной колонной появился движущийся завиток.
Именно тогда, когда я подумал об этом, Джон сказал вслух:
– Оооох, твою мать.
Люди-тени уже были здесь.
Началось с одной единственной черной тени, повисшей в воздухе. Она двигалась к нам.
Потом я увидел еще одну. И еще. Они вырастали из воздуха, черные силуэты, похожие на дыры, горящие в белом занавесе реальности, открывающие тьму за собой. Они появлялись тройками-четверками, темнота обретала смутную форму человека. И каждый раз, когда мои глаза сосредотачивались на одном месте, ходячие тени появлялись там, куда я не смотрел. Все равно, что считать снежинки, приземляющиеся на ветровое стекло.
Мы с Джоном попятились, потом сообразили, что они уже позади нас, на другой стороне канавы.
Мы находились на острове, вокруг которого бушевал черный прибой.

312 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

…и я должен подчеркнуть, что мои встречи с людьми-тенями были достаточно редкими, так же как достаточно редко наступаешь в собачье дерьмо. То есть потенциально они везде и вы никогда не забудете эту встречу, если она случится; но от одного инцидента до другого проходит достаточно много времени, и ваша бдительность ослабевает. Тем не менее оказаться рядом с человеком-тенью – все равно что оказаться рядом с электроприбором. Они всегда вокруг нас, неви-

313 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

димые, где-то на периферии нашего восприятия. Но вот однажды вы касаетесь оголенного провода…
Эти существа живут между мгновениями и вне времени, легко пересекают измерения и, возможно, ни в одном из них полностью не существуют. Их называют призраками, и, несомненно, они надевают лица недавно умерших в воображении тех, кто пытается примириться с тем, что видел в темном коридоре или в тишине спальни в три часа утра. Другим они являются крошечными серыми инопланетянами. Столетия назад людей-теней называли феями, или суккубами. Так работает человеческой мозг: когда он видит бесформенное облако, то пытается найти в нем фигуру или лицо; другими словами он ассоциирует его с чем-то, что имеет смысл в известном культурном контексте. Он может увидеть воображаемый образ Девы Марии в волокнах пня или в куске тоста. Но не стоит заблуждаться – лицо появляется только в воображении наблюдателя.
Вы никогда не слышали, чтобы люди-тени кого-нибудь убили или ранили, в том же смысле, что никогда не встречали того, кто не родился. Наше уникальное ограниченное восприятие разрешает нам увидеть только возможный результат события. Если мы устали от нудного разговора с каким-нибудь человеком, то не в состоянии,

314 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

скажем, переключиться в другую квантовую реальность, где этот человек не пережил приступ детской пневмонии, выбросивший его из нашего потока реальности, переключиться так же легко, как мы переключаемся на другой телевизионный канал. Человек-тень может.
В Интернете и в других местах есть энтузиасты паранормальных явлений, которые указывают, что каждый год в мире пропадают десятки тысяч людей, и легкомысленно утверждают, что их забрали люди-тени. Лично я склонен считать, что это обыкновенное недопонимание их методов. Если люди-тени, скажем, проникнут в ваш дом и заберут вашу жену, буквально в следующее мгновение у вас не останется воспоминаний, что вы вообще были женаты. В лучшем случае появится ужасное гложущее чувство, как будто что-то исчезло. В вашей жизни возникнет дыра, к которой что-то должно было идеально подходить, оно должно было с полным правом существовать, но не существует.
Один мой знакомый написал целую книгу о таком происшествии, утверждая, что сохранил отдаленные воспоминания о друге, которого потерял после встречи с тенями. Родители этого друга все еще живут в городе. Тем не менее они не помнят о своем гипотетическом сыне. Записи об аренде квартиры не содержат сведений о личности под таким именем, записи школьной си-

315 Наука и паранормальное Доктор Альберт Маркони

стемы не содержат упоминаний об ученике с таким именем. Разница между нашей реальностью и той, о которой помнит мой знакомый, может быть ничтожной, всего несколько молекул – например, все дело в сперматозоиде, который не сумел оплодотворить конкретную яйцеклетку в одной реальности, но преуспел в другой. Некоторые утверждают, что мы чувствуем рябь этих изменений в форме «дежа вю», или тех приводящих в бешенство случаев, когда мы настаиваем, что помним событие или разговор с группой друзей, но больше никто не помнит ничего подобного. Вы узнаете, как какой-нибудь выдающийся человек умер, и клянетесь, что слышали эту новость несколькими годами раньше.
Но, конечно, настоящая сила людей-теней состоит в том, что мы вообще их не воспринимаем.

Библия II 

Мы с Джоном попятились. Я поднял шерстобой, не имея ни малейшего понятия, как он подействует на этих существ. Мы отступали, медленно, пока не наткнулись на неподвижную статую Эми, которая все еще стояла там, застывшая. Руки вытянуты, глаза широко открыты; неосознанно она приняла абсолютно совершенную для сложившейся ситуации позу.
Самый близкий ко мне человек-тень находился не больше чем в десяти футах. Я направил на него шерстобой, потому что ничего другого у меня не было. Там, где у человека находятся глаза, у тени горели желто-оранжевые угли, похожие на пару зажженных сигар, плавающих в темноте. И в это мгновение я сообразил, что это не просто человек-тень, но тот самый человек-тень, которого я видел в ванной, тот самый, который прятался в моей камере, находившейся в подвале старой лечебницы; более того, в это мгновение я почувствовал, что на самом деле он всегда был недалеко от меня. Я не мог заставить себя подумать: «Кто ты такой?» Вместо этого у меня возникло чувство: «Это опять ты».
Я… я уже говорил с ним…
Тьма сомкнулась вокруг нас, между людьми-тенями не осталось дыр, их холодный интеллект – злобный, разрушительный и смертоносный – приближался к нам, как твердая черная волна, словно художник, нарисовавший нашу реальность, опрокинул на нее бутылку чернил. Отступать дальше было некуда, нас обоих прижало к монументу Эми.
– Дейв… – прошипел Джон. – Дейв… стреляй. Стреляй по ним. Сделай хоть что-нибудь…
Но мои глаза были прикованы к горящим углям человека-тени передо мной, и что-то между нами прошло. Не слова, но мы общались друг с другом. Мысли передаются мгновенно, быстрее слов, они вроде файлов, которыми обмениваются два компьютера. Если бы я перевел в слова то, что человек-тень сказал мне, получилось бы так:

* * *

Что такое человек? Как ты думаешь, что такое человек? Как ты думаешь, кто такие мы? Как ты думаешь, какова ваша связь с нами? 
Вы верите в дух или в душу. Как ты думаешь, что это такое? Душа живет внутри тела, но только тело может общаться с миром, только тело может говорить, есть, драться, совокупляться и воспроизводить себя, так что в конечном счете душа должна подчиняться импульсам тела. Так что же такое душа, как не пленник в теле? Неумирающая, да, тем не менее ограниченная энергия, связанная и порабощенная шаркающим, постоянно гниющим комплектом тканей и диких нужд? Рождаясь, вы берете душу в плен. Порабощение, которое умножается, когда вы умножаетесь, размножаясь со стонами, зловонием и мучительным расплескиванием жидкостей. 
Вы в ужасе отшатываетесь при мысли о паразитах, тварях, которые против вашей воли могут командовать вашим чувственным взаимодействием с миром, с омерзительной чудовищностью порабощать ваш мозг, управлять вашими конечностями и даже вашими мыслями, отравляя каждую черту вашего существа своими чуждыми желаниями, до тех пор пока не сотрется разница между вашей личностью и извивающейся тварью, живущей в вашем теле. Пока от вас ничего не остается. 
Теперь ты понимаешь. 
Для нас человек – паразит. 

* * *

Каким-то образом я мог чувствовать их ненависть, энергия которой была слишком велика и слишком холодна, чтобы я мог оценить ее размеры, так же, как, если смотреть с поверхности, Земля кажется не изогнутой, а плоской. Люди-тени подходили все ближе. Но медленно, очень медленно. Темный прибой подползал к островку из травы и грязи диаметром в десять футов, и тот непрерывно сокращался. Все эти сверкающие глаза, маленькие светящиеся кончики булавок, плывущие в темноте, безликие лица.
– Дэйв… – сказал Джон, – сделай это. Дэйв. Сейчас.
– Сделать что?
– Соберись! Сосредоточься на самой могущественной штуке, которую ты можешь вообразить, и нажми на спусковой крючок.
Но это было неправильно. Ядерный взрыв здесь не сработает. И стрельба. И насилие. Это энергия, из которой они сделаны. Темнота не отбрасывает тени, их отбрасывает свет…
Человек-тень – мой человек-тень – плыл прямо ко мне, прямо к Эми. Я обнаружил, что кричу: «НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕТ!» короткими лающими очередями, опять и опять повторяя одно слово.
Протянутые вперед руки Эми находились рядом со мной, и человек-тень был уже почти на ней, плывя прямо в ее левую руку. Мой желудок взбунтовался, когда я увидел, как ее кисть распалась и полностью исчезла. Остался только обрубок, левая кисть полностью исчезла. Но, нет, это наверное какая-то путаница, потому что, конечно, ее левой кисти никогда не было, авария и все такое.
Я поднял шерстобой и направил его прямо в «грудь» человека-тени. Шерстобой прошел прямо ему в грудь.
Голова была пуста, ни одной мысли.
Я потянулся и схватил правую, застывшую ладонь Эми и сжал. И закрыл глаза.
Мне нужно думать, как она.
И, за секунду до того, как я нажал на спусковой крючок, в моей голове возникло лицо. То самое, которое возникло бы у 75 процентов американцев, оказавшихся в такой же ситуации. Бородатое лицо, впервые появившееся в воображении какого-то давно забытого итальянского художника, лицо человека, совершенно не похожего на обычного ближневосточного еврея. Я внезапно вспомнил с два десятка ужасных детских шоу, которые мои приемные родители заставляли меня смотреть на видеокассетах. В финале главный персонаж всегда поворачивался к камере и говорил что-то вроде: «Я знаю решение проблемы! Христианство!»
Ну, они хорошо запрограммировали мой мозг. Когда ужас смыл все из моего сознания, я отступил к лицу на иконе: мне удалось нарисовать в моей голове только этого долбаного фиолетового Элвиса-Иисуса, который висел у меня на стене и который, насколько я знал, все еще лежал в багажнике Кэдди.
Я нажал на спусковой крючок.
Из устройства вылетела вспышка белого света. Свет сжался и приобрел форму. Маленький. Квадрат.
И внезапно в неподвижном воздухе перед нами повисла эта глупая картина.
Картина завертелась и повернулась лицом к темной орде. В глазах фиолетового Иисуса вспыхнул белый огонь. Рот открылся, оттуда послышался нечеловеческий рев.
Фиолетовый Иисус повернулся к человеку-тени слева от меня. Из его глаз ударили лазерные лучи.
Человек-тень взорвался.
Глаза вспыхнули опять и выстрелили. Еще один человек-тень покинул наш мир. Картина повернулась в воздухе, мы упали на землю. Белые лучи выжгли борозду слева, потом справа, они пронзали темный прибой сияющим излучением, прекрасным и ужасным, одновременно; я точно знал, что ослепну, если буду глядеть на этот сине-белый свет достаточно долго. Ужасный, он прогрызал себе дорогу сквозь тени с отвратительно-праведной энергией, которая заставила меня даже пожалеть их. Внезапно я понял, что ученые из Манхэттенского проекта почувствовали себя, когда в первый раз увидели ядерную вспышку, свидетельство силы, которую они освободили; отражение света на окружающем их песке было настолько яркое, что могло ослепить даже человека в темных очках. Сила настолько поразительная, что стала отвратительной.
Вскоре остался только один человек-тень, мой человек-тень, висевший передо мной, тот самый, который забрал кисть Эми, или сделал так, что ее кисть исчезла.
Фиолетовый Иисус подлетел и обогнул его по кругу. Картина завизжала, как животное, широко открыла рот и бросилась на человека-тень.
Фиолетовый Иисус откусил ему голову.
Тело тени испарилось, словно облачко отработанных автомобильных газов.
А потом последовала вспышка, настолько яркая – я не закрыл глаза только потому, что они уже были закрыты, – что излучение проникло через веки в зрачки и обожгло их. Потом глухой удар по земле и волна, пославшая рябь по ткани реальности. Картина исчезла. Шерстобой взорвался, превратившись в миниатюрную суперновую, испускавшую синий свет.
Я даже не знаю как, но в конце концов очнулся, лежа, уставясь в серые неподвижные облака и пытаясь проморгаться, чтобы пятна из глаз исчезли. Стояла абсолютная тишина.
Надо мной появился Джон и сказал:
– Когда напишут продолжение Библии, эта хрень должна в него попасть.
В ушах звенело. Каким-то образом все мои чувства звенели. Перегрузка. Джон поставил меня на ноги и сказал:
– Посмотри! Посмотри на лицо этого!
Он указал на лицо одного из неподвижных инфицированных БИЭПИшников; я даже не знал, что тот стоял здесь, когда время остановилось. Зомби огибал горящий грузовик, собираясь броситься на нас. Через три секунды он оказался бы рядом с Эми, если бы Джон не остановил время при помощи Соевого соуса. Я подошел к инфицированному космонавту. Его глаза превратились в пару сигнальных ракет, испускающих белый свет – шипящих, потрескивающих и тлеющих.
Паразиты горели.
Все паразиты горели – по меньшей мере все вокруг нас. Белые потрескивающие булавки света исходили из зараженных космонавтов, шипение горящих пауков наполняло сверхъестественную тишину неподвижного мира.
И вот огоньки стали гаснуть один за другим, и плоть перестала шипеть, последний паразит умер. Люди, в которых они жили, не очнутся и не обнаружат, что вылечились – в Неназываемом счастливых концов не бывает. Когда время возобновит свой ход, они упадут и умрут. Но будут свободны. И не будут для нас угрозой.

* * *

– Черт побери, – сказал я в наступившей тишине. – Мне нужно поспать.
Я оглядел застывшее поле боя, на котором никто из бойцов не знал, что в бесконечности между двумя тиками часов произошел радикальный поворот в сражении.
– И что теперь?
Джон оглядел ландшафт и сказал:
– Нам просто надо убраться отсюда, верно? Время пойдет, и солдаты сообразят, что зомби все полегли. Тогда они перестанут стрелять и дадут нам по медали.
– Эми все еще будет на открытом месте, – сказал я. – Если я расположусь так, что как бы толкаю ее вниз, тогда, когда время пойдет, мы вместе свалимся в канаву, верно?
– Ага, похоже на то. Попытайся не сломать ей шею.
– Спустись вниз и приготовься поймать нас.
Джон спрыгнул вниз, в канаву, и посмотрел на Фальконера, который словил несколько пуль. Тот безусловно выглядел мертвым, потому что не двигался, но никто не двигался, и мы не могли знать наверняка. Я подошел к Эми, ее замершие руки протянулись ко мне, словно она пыталась о чем-то меня предупредить.
Что-то ударило меня в грудь.
То есть я во что-то влетел. Что-то парило в неподвижном воздухе, что-то маленькое и острое.
Пуля.
Дюйм в длину и толстая, как карандаш. Выпущенная из пулемета, которыми ощетинилась линия зеленых БМП за мной.
Ошибиться в ее траектории было невозможно. Она направлялась прямо к Эми. Точнее, прямо в грудь Эми. В безумной горячке сражения с зомби какой-то парень – вероятно, завербовался в армию, чтобы оплатить учебу в колледже, – выстрелил в махающую руками фигурку на краю канавы, и выстрел получился совершенно точным. Пуля попадет прямо в нее.
Джон увидел, что я стою там, с отвисшей челюстью, глядя на застывшую пулю, эту маленькую верную смерть в медной оболочке, повисшую в воздухе в восьми футах от Эми. Он посмотрел на пулю, потом на застывшую статую, потом опять на пулю и пробормотал совершенно без необходимости: «Прямо в нее», в точности, как и я.
– Ну и ну, – сказал он. – Давай подумаем. Что если мы…
– Один из нас должен умереть.
– Нет, это не так…
– Или она вонзится в ее сердце, или один из нас встанет перед Эми, и даст пуле войти в свое.
– Глупости. Она не обязана попадать тебе в сердце. Ты можешь, э, повернуться к ней боком, и прижать к ней бицепс, так что большая кость твоей руки будет прямо перед ней.
– Пуля вроде этой… Джон, она летит со скоростью полмили в секунду. Ее разработали для того, чтобы она пробивала армейские шлемы и бронежилеты. Она раздробит вдребезги кость, пройдет через легкие и все равно войдет в сердце.
– Ты этого не знаешь…
– Еще как знаю, потому что Маркони был прав. Я знал, что он прав. Нужно жертвоприношение. Иначе это никогда не кончится. Это счет, который нужно оплатить. Кто-то должен умереть.
– Прекрасно. Я это сделаю.
– Нет, не сделаешь.
– Дэйв…
– Если ты не понимаешь симметрию, просто подумай о ней. Это должен быть я. И это правильно. Все сходится. Ты сам сказал, что время не возобновит свой ход до тех пор, пока мы не сделаем то, что нам положено сделать. Если ты встанешь здесь, перед пулей, тебе придется ждать вечно. Пауза не закончится, пока я этого не сделаю.
– Прекрасно, – сказал он. – Тогда оставим мир на паузе. И пойдем куда-нибудь. Куда хотим. Поссым с вершины Статуи Свободы. Походим по океану и поиздеваемся над замершими туристами в Париже. В нашем распоряжении все время мира. И мы используем его. Обогнем мир, ты и я.
Я покачал головой.
– И оставим ее здесь, с этой штукой, парящей прямо перед сердцем? Зная, что время может пойти в любую секунду? Нет, я никогда не расслаблюсь, зная об этом. Мы будем прикалываться над кем-нибудь на другой стороне мира, и внезапно она получит пулю в сердце и умрет, одна? Зовя меня и удивляясь, куда я делся? Нет. Я провел всю жизнь, откладывая то, что, как знал, я должен сделать. Больше этого не будет.
– Ну и черт в тобой.
– Ага. Черт со мной.
– Погоди! Ты можешь оставить ей записку. Ну, вроде как последнее сообщение.
– Мне нечем его написать.
– У тебя есть содержимое твоего тела. Возьми собственное говно и размажь на дороге.
Я уставился на него:
– Да, Джон, пускай это будет последним воспоминанием Эми обо мне. И когда время опять пойдет, все это в одно мгновение появится перед ней. Так что, с ее точки зрения, она будет стоять, и в мгновение ока я окажусь перед ней, мертвый, а на асфальте появится фраза «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДЕТКА», намалеванная человеческими фекалиями.
– О, бог мой, сделай это! Ты станешь легендой!
Он засмеялся. И я засмеялся.
– Ну, прощай, парень, – сказал я Джону.
– Только… только немного погоди, ладно? Торопиться некуда. Есть целый список всего, что я сначала должен сказать…
– Нет, не надо. На самом деле не надо. Я уже знаю все, что ты собираешься сказать. Поверь мне. Просто… если ты сумеешь выбраться отсюда, не…
Я подумал и покачал головой.
– Просто не изводи себя. Ты понял?
Он еле заметно кивнул.
Я кивнул в сторону Эми и сказал:
– И позаботься о ней.
– Она сама может позаботиться о себе, если ты этого не заметил. Увидимся на той стороне.
– Ага. – Но я не имел это в виду. – У тебя есть мобильник?
– У меня есть твой. Хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонил?
– Нет. Запиши видео об этом. Как только дела опять пойдут, я имею в виду.
У меня было чувство, что время вернется к нормальной скорости в то самое мгновение, когда я окажусь на позиции.
– Ладно, приступим.
Я глубоко вздохнул, в последний раз, как мне тогда казалось, и встал в футе перед пулей, ее блестящий конец был направлен прямо в грудь. В меня уже стреляли, и это было довольно больно. Но сейчас я думал, что эту пулю не почувствую. Конечно, она может пройти через грудину, затем через мягкие ткани, позвоночник и вылететь наружу. Но при этом отклонится в сторону и закувыркается по воздуху, распадаясь на кусочки. И запросто минует Эми.
Я напрягся, пытаясь сделать тело тверже, словно это могло что-то изменить, и посмотрел на пулю, ждавшую, когда пойдет время. Мне уже не терпелось начать, и я покрутил пальцами. «Давай. Запускай часы, черт тебя побери».
В последнюю секунду, перед тем как время возобновило ход и пуля рванулась вперед, я заметил прыгающее оранжевое пятно, несущееся ко мне по земле. Я повернулся…

Жертвоприношение 

Гром взрывов ворвался в меня со всех направлений. Рявкали орудия, выл ветер, вонь дыма забивала ноздри.
Оранжевое пятно оказалось прямо передо мной, дергая и размахивая ногами в воздухе. Последовал тяжелый удар, визг и окровавленная Молли упала к моим ногам.
Эми кричала солдатам «НЕ СТРЕЛ…», заканчивая фразу, которую начала перед Большой Паузой, и резко осеклась в замешательстве. Я появился на дороге перед ней в мгновение ока – с ее точки зрения я телепортировался туда. А на земле передо мной лежала Молли.
Я развернулся, бросился на Эми и сшиб ее на землю; очки отлетели в сторону. За нами грохотали пушки и пулеметы, я повернул голову и увидел, что солдаты армии Теннета просто упали мертвыми там, где стояли, как марионетки, чьи веревочки одновременно перерезали. Их кукловоды-паразиты сгорели дотла.
Потекли мучительные минуты. Мы лежали там, а пули продолжали летать над нами и вокруг нас, возбужденные солдаты отрабатывали свое денежное содержание. Пули отскакивали от асфальта и свистели над головой. Но вот медленно, один за другим, пулеметы получали команду: «Прекратить огонь!». Зулусы полегли.
Эми выползла из-под меня, и, черт побери, опять бросилась на открытое место, к Молли.
Она, плача, встала на колени около нее и прижала лицо к собачьей морде.
Я медленно встал и помахал руками солдатам, за все хорошее, что они сделали Эми за последнее время. Рядом с собой увидел оторванный рукав одного из черных скафандров, подобрал его и помахал им, как флагом.
Они не стреляли.
Я подошел к Эми с Молли.
Слава богу, собака не скулила и не выла; не думаю, что кто-нибудь из нас смог бы вынести это. Она лежала молча, с закрытыми глазами, неподвижная. Она не почувствовала ничего.
Молли двигалась, когда весь мир застыл, она была способна перемещаться в остановленном мире, как Джон и я, хотя сомневаюсь, что узнаю как; в этом животном было многое, чего я не понимал. Когда мир застыл, она побежала так быстро, как понесли ее лапы, зная, где ей нужно быть и что ей нужно делать. И не дала мне стать героем.
Мы стояли на коленях в холодной грязи, пока кто-то не окликнул нас. Это был солдат, который, как я чувствовал, действовал вопреки приказам. Он вынырнул из люка на крыше одного из БМП и что-то кричал нам. Я не мог слышать того, что он говорил, поэтому просто показал пустые руки и сказал:
– Мы не вооружены.
Если плачущая девушка у моих ног и я все еще выглядели как зомби, то Джон убедил их в противоположном, поскольку он занимался несомненно человеческим – и несомненно незомбическим – делом: снимал все на мобильник.
Солдат выбрался из бронемашины и спрыгнул вниз, потом пересек баррикады.
«Смотри, именно так тебя бы съели в зомби-фильме, парень».
Я услышал, как с хайвея за нашими спинами подъезжают машины с беженцами из Неназываемого; скорее всего, они толпились в Мертвой зоне за нами, слушая, как впереди бушует Третья мировая война. Но теперь появились, в пикапах, на грязных мотоциклах и вездеходах; они соблюдали правила дорожного движения, что зомби демонстрируют исключительно редко.
Никто по другую сторону баррикад не запаниковал и не открыл огонь. Колдовство перестало действовать. Эми что-то шептала Молли и гладила ее. Я стоял над Эми, положив руку ей на плечо, и глядел на них сверху вниз. Рядом со мной на дороге появились ботинки, и мои глаза заметили серые камуфлированные штаны и черные наколенники. Зловеще выглядевшая штурмовая винтовка смотрела в землю, ее держала рука в перчатке, пальцы находились за спусковой скобой.
– Сэр! – сказал солдат. – Пожалуйста, назовите себя.
– Меня зовут Дэвид Вонг. Я не зомби и не инфицирован никакой болезнью, которая превращает людей в зомби, или любой другой чушью, о которой вам сказали офицеры.
Солдат указал на приближающиеся машины и сказал:
– Вы убежали из города? Есть ли среди них другие неинфицированные?
Я какое-то время думал, изучая лицо Эми, потом сглотнул и сказал:
– Насколько я знаю, все жители города не заражены. Воздействие эпидемии сильно преувеличено.
– ПРЕКРАТИТЕ СНИМАТЬ, СЭР! СЭР!
Джон подчинился и сунул телефон в карман.
– Если хотите, можете конфисковать телефон, – сказал он. – Копия видео уже находится на моем сайте. Насколько понимаю, вы можете попытаться стереть его, но сервер находится на Украине. Желаю удачи.
Другие солдаты осторожно подошли вслед за первым, опасаясь сценария из зомби-фильма: Молли внезапно возвращается к жизни и кусает их, одного за другим. И все превращается в ад. Но это была жизнь, а не зомби-фильм, Молли осталась там, где была, а ее кровь медленно остывала на асфальте.
Опять зарядил холодный дождь. Джон снял с себя куртку и укрыл ею Молли, чтобы она спокойно лежала и не мокла. Я знал, что он это сделал ради Эми.
Один из солдат за первым парнем, вероятно санитар, спросил:
– Кому-то нужна медицинская помощь?
– Нет, – сказал Джон. – Все целы и невредимы.
И тогда из канавы слева от меня донесся разъяренный голос:
– ЭЙ? ПРИВЕТ? У меня три пулевые раны, и, суки, я лежу в холодной воде. Это никого не волнует?

* * *

В то время мы не понимали, что после этого должны были запретить себе смотреть телевизор. За следующий месяц только на ЮТубе видеоклип, в котором маленькая рыжая девушка плачет над мертвой собакой, посмотрели 18 миллионов человек. Его крутили по CNN, «Фокс Ньюс», BBC, «Аль-Джазире», все трем телесетям и вообще везде. Эми не могла на это смотреть, но еще долго он был повсюду.
Если бы я лежал там, никто бы даже не почесался. Высокий полный чувак в зеленом тюремном комбинезоне и со странной репутацией? Те группы, которые все еще требовали крови, которые говорили об необнаруживаемой инфекции и изоляции – если не об уничтожении – города, все еще могли бы победить. Могли бы, если бы там лежал Джон, Фальконер или Оуэн. Они могли бы накопать кучу грязи на нас, утверждая, что труп инфицирован, или что мы убили дюжину сирот, перед тем как получить пулю. Каждый из нас был лишь еще одним телом на дороге.
Но никто не мог оспорить собаку.
Верную собаку, пожертвовавшую собой, чтобы спасти хозяйку, лежащую в крови под дождем. Вместе с маленькой девушкой, стоящей над ней на коленях, – хозяйкой, для которой была предназначена пуля, – которая не могла показаться еще безвреднее, даже если бы состояла из котят. Видео залило мировую жажду крови, словно ведро ледяной воды. Совершенный и неопровержимый символ цены, которую невинные заплатили за необузданную паранойю.

Надгробная речь 

Джон завернул Молли в куртку и положил на заднее сиденье пикапа, который угнал Теннет. Образовалась толпа, на хайвее машины стояли в линию, бампер к бамперу, эхо сцены, разыгравшейся в день начала эпидемии. Однако мы направились в другом направлении, обратно в город. Вдалеке в небо стремился столб дыма из превратившийся в ад лечебницы. Мы проехали мимо дома, где какой-то парень разгружал чемоданы из своего грузовика и с удивлением глядел вокруг, как будто вернулся после двухнедельного отпуска и спрашивал себя, что же, черт побери, произошло за то время, пока его не было.
Мы поехали к моему дому, вернее к обугленным остаткам моего дома. Эми очень расстроилась, но Джон объяснил ей, что на самом деле мы сожгли его сами.
Я продрог до мозга костей, но осталось еще одно незавершенное дело, которым надо было заняться, и откладывать его было невозможно. Я взял лопату, лежавшую во дворе, и мы с Джоном по очереди выкопали могилу для Молли; проливной дождь бил нас по плечам. Температура упала градусов до пяти, но Эми все время стояла, глядя на нас и дрожа.
Я положил Молли в могилу, и Джон вызвался сказать надгробную речь.
– Это Молли. Она была хорошей собакой. И когда я говорю «хорошая собака», то имею в виду не то, что имеют в виду другие люди. Они хотят сказать, что она не гадила на пол и не кусала их детей. Нет, я говорю о собаке, которая умерла, чтобы Эми могла жить. По моему грубому подсчету, Молли раз шесть спасла нам жизнь. О скольких собаках можно такое сказать? Черт побери, о скольких людях можно такое сказать? Однажды Дэйв находился в горящем здании, и Молли спасла его, сев за руль его машины и проехав через стену. Вы знаете, для нее это не могло быть просто.
Молли умерла так, как умирают все понастоящему хорошие люди и звери – быстро, жестоко и без всякой видимой причины. Часто кажется, будто Богу действительно наплевать на то, что происходит внизу, на земле, на самом деле это только иллюзия: Он заботится обо всех, и все это просто часть Его великого плана заставить всех подумать, будто ему все равно. Хотя я не могу себе представить, какую цель Он преследует. Мне кажется, Бог, скорее всего, захотел Молли для себя, и тогда я не могу его винить.
Ну, Бог, собака вернулась к Тебе, как мне кажется. Мы торжественно приговариваем Молли к отправке в собачий рай, который, вероятно, приятнее обыкновенного, если вы подумали о нем. Аминь.
– Аминь, – хором сказали мы с Эми, она опять заплакала, и я почувствовал, что совершенно не в состоянии заставить ее перестать. Она уткнулась мне в грудь, я гладил ее мокрые рыжие волосы.
– Давайте найдем себе крышу, – сказал я.
– Давайте найдем кровать, – сказала она.
Мы пошли прочь от руин моего бывшего дома, и Джон сказал:
– Погодите, а что если Теннет все это подстроил, как некоторую усовершенствованную форму терапии?

Эпилог

22 декабря, Канун-канун-канун Рождества, как раздражающе называл его Джон. Я был один, глядя из окна кухни дешевого и, по большей части, пустого трейлера, который предоставило нам Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям. На столе рядом со мной, поверх изуродованного конверта, лежала рождественская открытка.
В трейлере была мебель, но диван пах так плохо, что мы вытащили его во двор. Мне кажется, раньше трейлер использовался в Новом Орлеане после урагана и заплесневел. В уголке жилой комнаты стояла наша рождественская елка – друхфутовое пластиковое дерево с огромными глазами на выкате и механическим ртом. Джон нашел его в благотворительном магазине; в самом низу елки был голосовой механизм, и, как мне кажется, первоначально она должно была петь юмористический христианский рэп, когда кто-нибудь проходил мимо. Мы вставили в нее батарейки, рот широко раскрылся и стал испускать высокий электронный визг испорченного оборудования, пока мы опять ее не отключили.
Под деревом стоял подарок Джона – упакованный предмет, имевший форму арбалета.
Я чувствовал, понадобятся годы, чтобы развеять вихрь лжи, возникший вокруг инцидента, который СМИ окончательно окрестили «Зулусская эпидемия». Только одно все признали единодушно – на самом деле меньше семидесяти человек было заражено патогеном, который, как все решили, являлся редкой формой бычьей губчатой энцефалопатии, вызванной употреблением в пищу зараженных сосисок с мутировавшим протеином. Так что окончательный список жертв, согласно отчету ЦКЗ, включал в себя 68 человек, умерших от Зулу, и 406, погибших в результате насилия, вызванного массовой истерией.
Куча народа в городе пыталась оспорить отчет. И еще большее число горожан было несогласно с отчетами первых. Появились сотни разных версий, общество просто не поверило в то, что им сказали люди в строгих пиджаках. В конце концов, Им не было необходимости ничего скрывать – Они просто утопили правду в вихре противоречивых историй. Наконец мир сдался и двинулся дальше. Примерно так же, как произошло во всей этой истории про конверты с сибирской язвой после 11 сентября.
Хорошо. Не имеет значения. Теперь оставалось только ждать, не повторится ли эпидемия, в другом городе. Но пока ничего.
Снег понемногу заметал маленький деревянный крест, который мы поставили на могиле Молли. Каждый раз, когда я смотрел на нее, представлял себе, как заменяю его на маленькую звезду и полумесяц, чтобы соседи подумали, будто моя умершая собака исповедовала ислам. Я ждал звонка от Эми, но дождался стука в дверь. Я предположил, что это репортер, и даже слегка приободрился, поскольку приобрел новое увлекательное хобби – каждому из тех, с кем я разговаривал, излагал совершенно другую версию этой истории. С чего бы только другим веселиться?
Но когда я открыл дверь, оказалось, это детектив Лэнс Фальконер, в черной водолазке и выглядевший так, словно его только что вырезали с обложки GQ. Лишь через секунду я заметил костыли.
– Ты постучал, – сказал я ему, когда мы оказались в жилой комнате. – Обычно ты просто входишь без спроса.
– Вонг, я провалялся пять недель в больнице. И я не в настроении.
– Счастливого Кануна-кануна-кануна Рождества.
– Что?
– У меня в духовке есть замороженные такитос. Хочешь одну?
– Я даже не знаю, что это такое. И не собираюсь тратить твое время. Я только что говорил по телефону со своим агентом. Я хочу написать книгу о расследовании случая Зулу, и он сообщил мне, что сейчас в стадии подготовки не менее тринадцати книг на эту тему.
– Ага, знаю. Одну пишет Маркони, и она будет лучшей. Хотя, должен признаться, лично я очень жду ту, которую пишет Оуэн.
– Ну, и ты тоже пишешь.
– На самом деле Эми. Она – мой литературный негр, хотя на обложке будет мое имя.
– Я хочу сказать, – он явно старался быть терпеливым, – что много книг – это хорошо. Они все рассматривают дело с разных углов. Но твоя и моя – в основном одно и то же, потому что мы вроде как прошли через все это вместе.
– О. Теперь я понял.
– И они не хотят мою, потому что у них уже есть твоя.
– О, точно. Я имею в виду, ты должен был заключить сделку пораньше.
– Я валялся в больнице, восстанавливаясь после автоматной очереди.
– О, верно. Верно.
– Похоже, я не смогу заставить тебя передумать?
– Детектив, – сказал я, – я хочу, что ты использовал всю силу дедукции и открыл тот факт, что я живу в гребаном трейлере от ФАЧС. Видеомагазин открылся только две недели назад. И все это время я не получал ни доллара. Я вернулся на работу, и моим первым клиентом стал Джимми Дюпре, вернувший копию «Основного инстинкта 2». Я такой говорю, парень, придется платить штраф за опоздание. Фильма-то, когда я пришел утром на работу, в депозитной ячейке не было. И ему мои слова не понравились.
– Я думал, что есть какой-то правительственный фонд для жертв…
– Так и есть, и, может быть, однажды я получу чек по почте в обмен на восемь тысяч форм, которые мне пришлось заполнить. Но они собираются подождать, пока не увидят, что я напишу в книге. Они хотят увидеть, как я расскажу эту историю, если ты понимаешь, о чем я говорю.
– И как ты собираешься рассказать эту историю?
– Я собираюсь рассказать самую смешную из всех возможных версий, которую смогу придумать. Люди закроют ее примерно с такой мыслью: «Что за хрень я прочитал?»
Он кивнул:
– У меня есть материал, к которому у тебя нет доступа. Например, запись радиообмена между пилотами. И еще кое-что, что ты точно не сумеешь достать.
– А давай тогда станем партнерами.
– Я поучаствую при одном условии. Ты изобразишь крутейшую мою версию. Я говорю о том, чтобы во время всего действия я был героем. Если будешь сочинять, сделай меня суперкрутым.
– Это я могу.
– Дай мне крутое имя. И чтобы я отлично выглядел.
– Договорились.
– И не забудь написать, что я езжу на «порше».
– Что? Разве можно купить «порше» на зарплату копа?
– Потому что я такой потрясающий. У Алекса Кросса «порше». И у Лукаса Дэвенпорта.
– Ты знаешь этих копов?
Он направился к двери, двигаясь на костылях более плавно, чем я на ногах. По дороге обернулся и сказал:
– И я не буду говорить глупостей и не буду милым, и даже не пытайся заставить меня выглядеть идиотом. А теперь, если ты извинишь меня, я должен идти в салон, выпрямить лобковые волосы и покрасить их в белый цвет, чтобы мой член выглядел как Санта-Клаус. – Он закрыл дверь и громко пукал всю дорогу до машины.
Я вытащил из духовки такитос, дал им немного остыть и вернулся к месту у кухонного окна. Новенький сверкающий «порше» Фальконера развернулся во дворе, пропахав борозду в снегу, и исчез на улице. На самом деле, пока я глядел на него, мне казалось, что это «феррари». Я стал есть такитос.
Пока жевал, свет за мной изменился. На поверхность кухонного стола легла тень.

* * *

Я успел заметить, что у тени не было левой кисти. Тень заговорила:
– Привет!
Повернувшись, я увидел бледную кожу, веснушки и рыжие волосы.
– О, привет! – сказал я. – Я думал, что ты позвонишь.
– Джон подобрал меня на автобусной остановке, пока ты ходил по магазинам.
– Счастливого…
Договорить я не сумел. Эми обхватила меня руками и так стиснула, словно пыталась выдавить из меня весь воздух.
– Я купила кексики! – сказала она. – И оставила их у…
Теперь пришла ее очередь замолчать, когда я стягивал с нее блузку.
– …двери. Пойдем попозже в кубинскую кофейню?
– Угу, конечно, конечно, – сказал я, расстегивая молнию на ее джинсах.
– О, бог мой, Дэвид, они звонят мне без остановки. Я поменяла номер телефона, но репортеры нашли его через два дня. Когда все закончится? Когда все придет в норму?
Кто знает? Мы оба были голыми к тому мгновению, когда она закончила вопрос.

* * *

Я уже почти заснул, свернувшись в кровати рядом с Эми. Она была в спортивных штанах и футболке, которые носила вместо пижамы. Читала рождественскую открытку, лежавшую на моем столе:
– Когда она пришла?
– Пару дней назад, – пробормотал я.
На лицевой стороне была изображена рождественская сцена, под ней шла надпись: «FELIZ NAVIDAD». Внутри, нацарапанные красным «Волшебным фломастером», шли слова:
«СЧАСТЬЕ РОЖД ВОЛТУ И ЭМИ И СОБАКЕ».
Обратного адреса не было.
– Так мило! Она также плохо разбирается в именах, как и ты.
– Ммм.
– Дэвид?
– Хмммммм?
– Не знаю, говорила ли тебе, но я кое с кем виделась.
– Ммм. Хорошо. Он хорошо выглядит?
– С психотерапевтом, я имела в виду. Из-за посттравматического стресса и всего такого.
– О. Лады. Это хорошо, конечно. Дай мне знать, если он, э, окажется суперзлодеем.
Я опять уплыл.
– Дэвид?
– Хмм? Что? Уже утро?
– Ты бы хотел всего этого не знать? Типа тебе бы стерли из мозга воспоминания обо всем этом, и ты бы стал как все остальные?
– Ага. Но на самом деле… нет. Если бы кто-нибудь пришел ко мне и предложил то, что ты только что сказала – давай, прими таблетку и все забудешь, – я бы отказался. Я бы побоялся, что забуду и все хорошее. Ведь если я все это придумал, то мог придумать и тебя.
– Конечно, я не говорю, что ты все придумал.
– Именно так бы ты говорила, если бы была воображаемой.
– Хорошо, давай спать.
– Эй, ты сама все начала.
Молчание. Я начал засыпать.
– Я собираюсь перечитать последнюю книгу Маркони, там есть мысль, от которой я никак не могу отделаться, – сказала Эми. – Он говорит, что та часть вселенной, с которой человек может экспериментировать, статистически мало чем отличается от нуля процентов. У нас есть огромная вселенная, триллионы триллионов миль пустого пространства между галактиками, а человек может постичь только то, что перед глазами – маленький туннель в несколько футов в ширину и несколько футов в длину. И Маркони говорит, что на самом деле мы вообще не живем во вселенной, мы живем внутри собственных мозгов. И все, что мы видим, – лишь крохотное отверстие в повязке на глазах; все остальное заполнено нашим воображением. И когда мы думаем, что мир жестокий или хороший, холодный или горячий, мокрый или сухой, большой или маленький, – все это целиком и полностью идет из нашей головы и не из чего другого.
Какое-то время мы лежали молча. Наконец я сказал:
– Ну ведь хорошо же, если бы это было правдой?
Эми ответила тихим похрапыванием.

Благодарности

Персонаж «Джон» – изобретение моего «друга» и давнего «соавтора», популярного интернет-обозревателя Мака Листи (произносится «Листиии», для рассказчиков аудиокниг). Мак разрешил мне использовать Джона, но потребовал, чтобы в книге была, по меньшей мере, одна сцена, в которой он прыгает через что-нибудь с трамплина, а также фиксированную плату за каждое упоминание этого имени в тексте (вот почему я часто строю предложения так, чтобы его не использовать). Вы можете найти колонку Мака, посвященную наркозависимости, воспитанию детей и его стояку на юмористическом мегасайте Cracked.com, где он пишет под псевдонимом Джон Чиз. Но, конечно, если вы читаете пыльный экземпляр этой книги спустя сто лет после ее написания, я не могу сказать, существует ли Cracked.com и вообще Интернет. Но я точно знаю, что к этому времени Мак, я и вообще все, кто был причастен к публикации этой книги, будут давно мертвы, и гонорар пойдет моим неблагодарным наследникам, а они, на эти деньги купят себе каких-нибудь футуристических космических наркотиков.
Вернемся к благодарностям. Я хочу поблагодарить Джека О’Брайена, Орена Кацефа и всех остальных моих боссов на Cracked.com, которые всеми возможными способами содействовали этому проекту, но опять же в 2112 году от них останутся только кости в забытой могиле.
Ну и, конечно, мое почтение легендарному режиссеру фильмов ужасов Дону Коскарелли, который привлек к экранизации первой книги из этой серии культового актера Пола Джаматти, номинанта на Оскар, и таким образом обеспечил мне и моим книгам место на карте, избавив от необходимости опять искать настоящую работу. И не вините его, если спустя несколько лет я самоуничтожусь, в любом случае это все равно произойдет.
И наконец я должен поблагодарить свою жену, она – единственная причина, почему я вообще что-то делаю.